F22.8/F63.9

*Подготовьтесь морально к этой последней главе.  В ней прольётся очень много, горьких слез.*

— До сих пор не могу в это поверить, — прошептал Чимин, прикрыв глаза.

Вместе с Юнги и Сокджином он сидел напротив двери в палату Тэхёна. Каждый из них был шокирован новостью о смерти Намджуна и каждый искренне надеялся, что со здоровьем Тэхёна, да и с ним самим всё будет в порядке. Что он всё же очнётся и расскажет, что произошло в их с отцом квартире и, главное, кто это сделал с ними. Ведь Чонгук молчал всё это время, сидя около его кровати и держа его за руку, и не обращал никакого внимания на попытки Сокджина и Юнги начать разговор.

— Есть хоть какие-то улики? — подал голос Сокджин.

— Пусто, — ответил Чимин. — Орудие убийства, предположительно нож, не нашли. Наверное, Стихийник забрал его с собой.

— А на всех ножах, лежащих в кухонном шкафу, только тэхёновы пальчики и офицера Кима, — закончил мысль Юнги.

Сокджин громко выдохнул и принялся массировать виски. Он понимал, что Тэхёну будет сложно смириться с мыслью о том, что отца больше нет: эта весть могла оставить на его психике непоправимый след и принести собой новые осложнения. Чонгуку, возможно, будет ещё хуже. Ни Сокджин, родной брат, ни Тэхён, собственный сын, не были так близки с Намджуном, как Чонгук. Это видели и замечали все. Офицер делал всё для того, чтобы поймать Стихийника, буквально рыл носом землю, лишь бы у Чонгука не опускались руки, лишь бы он перестал думать о том, что последний в списке убийцы. Чонгук повторял это постоянно и Сокджину — единственному врачу, которому доверял своё психическое здоровье. И который знал, что «Я уже смирился с тем, что я следующий» — это ложь во имя спокойствия тех, кто за него по-настоящему переживает.

— Почему по лицу? — имея в виду избиение Тэхёна, пробубнил Юнги, продолжая всматриваться в дверь.

— Это личное, — хором ответили Сокджин и Чимин.

— Думаете, Тэхён знаком со Стихийником?

— Определённо, — так же враз.

Юнги запрокинул голову и прислонился затылком к стене. Даже представить, что пережил Тэхён и что ему ещё предстояло пережить, было невыносимо. Юнги пытался убедить себя в том, что Тэхёну не пришлось смотреть, как убивают его отца, — какими бы ни были у убийцы счёты с Намджуном, оставлять Тэхёну такие страшные воспоминания было слишком жестоко. Тэхён был совершенно безобидным парнем, он не заслуживал такого. Это было ещё хуже, чем умереть самому.

— Может быть, — Юнги поджал губу. — Смерть офицера — это послание для нас, а не для Чонгука? — Сокджин и Чимин заинтересованно повернули на него головы. — Стихийник убирает строго двух человек и строго по графику. У него есть план, которого он придерживается, и список тех, кто должен умереть. Он никогда до сегодняшнего дня не трогал других людей и не сбивался с графика. Что, если он просто хочет закончить начатое? — Юнги посмотрел на них по очереди. — Ведь только одно может ему помешать — если его поймают.

— Хочешь сказать, — нахмурился Чимин. — Босс знал, кто Стихийник?

— Я ничего не хочу сказать, но… — Юнги начал растирать лицо ладонями. — Ведь мог же? Чисто теоретически, хён.

— Допустим. И что дальше?

— А то, что убийство Намджуна выглядит примерно, как… — Сокджин перевёл взгляд на Чимина. — Я уберу всех, кто мне помешает.

— Прекрасно, — усмехнулся детектив. — Он, вроде как, предлагает мне позволить ему совершить последнее убийство?

— Он предлагает обойтись малой кровью, — неуверенно подытожил Юнги.

— Даже слушать это не хочу, — вспыхнул Чимин. — У Чонгука осталось четверо дорогих ему людей: мы втроём и Тэхён. Четвертого апреля двое из нас умрут. Либо один, но с Чонгуком. Сидеть, сложа руки, я не буду, ясно? Разговор окончен, — и, соскочив с места, направился вон.

Ни Юнги, ни Сокджин не стали его останавливать. Они оба знали, что Чимин ведёт себя так, потому что не может понять, кто же этот чёртов Стихийник и как же его поймать, — сколько бы Чимин ни старался все эти годы, а приблизиться к разгадке хотя бы на миллиметр не представилось ему возможным, — и оба врача, не говоря ничего друг другу, догадывались, кем на самом деле может быть убийца. Но ни один не собирался освещать эту тему — не потому, что они страшились умереть от его руки, а потому, что осознавали всю неизбежность.

— Четвёртое апреля вот-вот наступит, — тихо проговорил Юнги, опустив вниз голову.

— Вот тогда Чимин, возможно, и успокоится.

* * *

— Хён, — пробормотал Тэхён, едва придя в сознание.

Его ресницы слабо задёргались, дыхание стало беспокойным, а пальцы, крепко сжатые чонгуковыми, робко задвигались, оповещая о том, что он, наконец, очнулся.

— Я здесь, Тэхён, — Чонгук приблизился к его лицу, чтобы тот лучше слышал, и начал поправлять спавшие на глаза пряди.

— Хорошо, — улыбнулся тот.

Не оставил, думал Тэхён, он меня не оставил.

Был ли Тэхён в розовых очках из-за своей любви, мог ли рассуждать объективно? Даже после случившегося он пытался оправдать хёна тем, что тот попросту хотел выбить из него всю дурь, вразумить, что чувства не стоят такой жертвенности. Но ведь он сам сидел здесь сейчас, несмотря на то, что внутри него наверняка всё разрывалось от понимания, как он поступил с человеком, без которого не может существовать. Чонгук должен был убить его, как единственного, кто знает всю правду, однако он не стал. Он даже бил не так сильно, как мог бы, — Тэхён это помнил. Именно поэтому он до последнего твердил «Я люблю тебя» — чтобы хён не боялся сделать то, чего требовала ситуация. На Тэхёна бы первого пали подозрения, если бы офицера обнаружили мёртвым в их общей квартире. Во-первых, он стоял на учёте, как психически нездоровый, во-вторых, его отпечатки ранее уже были найдены на ноже, который той злосчастной ночью вонзили в спину Чонгука. И теперь Тэхён понимал, что то нападение было совершено двойником, а нож со следами его рук был подсунут отцом, но не хотел думать о том, зачем же папа это подстроил, — уже не было смысла ломать голову по этому поводу. Чонгук его спас. Он избил не только потому, что разозлился из-за его слепой любви, но и для того, чтобы те, кто приедут, поверили, что Стихийник напал на них обоих — и на отца, и на него.

— Это отец убил двойников, — голос у Тэхёна хрипел. — Он манипулировал ими по приказу Дона, он писал все те записки. Это он подбросил нож, на котором нашли мои отпечатки. Скорее всего, для того, чтобы раз и навсегда нас разлучить. Татуировка, предполагаю, тоже должна была привести к нашей ссоре.

Тэхёну было стыдно смотреть на Чонгука. Наверняка, после того, что хён узнал, ему требовалась поддержка, но Тэхён не мог оказать её сейчас. Как тогда, в момент раскрытия причастности отца, так и теперь он думал лишь о том, что, скорее, выбрал бы смерть, чем такую жизнь. Жизнь, в которой твой папа превратился в антигероя, с чего-то решившего, что вправе выбирать, кому стоит умереть, а кого нужно спасти. И двойники, и их врачи были такими же людьми, как Тэхён и его мама. У них тоже были родные и близкие и они тоже хотели жить долго и счастливо. Так почему же отец возомнил себя палачом?

— Когда я был маленьким, я… — еле слышно произнёс Чонгук, прервав его мысли. — Мне было семь лет, когда я стал свидетелем насилия над человеком, который был для меня всем на тот момент, — Тэхён усилием воли разлепил глаза и повернулся к нему лицом, показывая, что слушает. — Тот, кто заставил меня сидеть и смотреть... — он сморщился, будто эти воспоминания делали ему физически больно. — Все эти несколько минут, что длилось его издевательство, он пытался донести лишь одну истину — никакой любви нет.

— Хён…

— Он смеялся, слушая мои вопли и егоистеричные крики. Как сейчас помню, — Чонгук опустил взгляд на ранку на тэхёновой губе и, часто заморгав от наступающих слёз, потянулся к ней, оставив едва заметный поцелуй. — Тэхён, пожалуйста, прости меня за…

— Всё хорошо, правда. Мне даже не больно, — соврал тот, приподняв уголок губ. — Продолжай.

Чонгук посмотрел на него с благодарностью, улыбнулся в ответ очень грустно, а потом, опустив взгляд, поник головой.

— В процессе он говорил мне: «Присмотрись, Чонгук. Ко всем, кто тебя окружает. Они притворяются. Никому не нужны твои чувства». Я не понимал тогда, о чём он говорит, но… Уже на следующий день после случившегося я начал слышать эти слова в своей голове на повторе. Их будто поместили в меня, закрыв выход из моих мыслей. Я не мог перестать об этом думать. Когда я стал постарше и прочитал достаточно книг, на меня снизошло озарение: потрясение от пережитого оказало на меня слишком сильное впечатление, чтобы хоть долю этих воспоминаний когда-нибудь забыть, — Чонгук взял в руки тэхёнову ладонь и начал осторожно поглаживать по ней большим пальцем. — Что бы я ни делал, как бы ни убеждал себя в обратном, они повторялись и повторялись у меня в голове, развивались, разрастались, мешали мне думать о чём-то. Провоцировали на то, чтобы… присмотреться, — Тэхён, понимая, к чему идёт разговор, взглянул на него с сожалением. — Чем больше я смотрел на маму, папу, Хосока, тем больше я видел в них ненависть. Оно было понятно: моя мать не любила меня, потому что я был для неё напоминанием о моём настоящем отце, и всегда спихивала на доктора Кима, офицер Чон не видел во мне человека и всегда называл чокнутым, а Хосок ненавидел меня просто так, без причины. На публике они делали вид, что мы дружная семья, но стоило людям от нас отвернуться, их отношение ко мне тотчас менялось, — он легонько пожал плечами. — Знаешь, иногда я наблюдал за ними и мне даже казалось, что их лица искажаются. Что их губы расплываются в неестественно широкой улыбке, носы становятся маленькими и острыми, а глаза наливаются кровью. Даже у малютки Дже, — Чонгук вдруг зажмурился. — Жуткое зрелище.

Тэхён видел, что Чонгук не осознаёт, что болен. Прямо сейчас он рассказывал о своей паранойе и зрительных галлюцинациях и делал это абсолютно бестревожно, невозмутимо. Так, будто это нормально. Будто ничего странного в этом нет. Его тон был ровным, а интонация будничной; его не смущали неправдоподобность описываемого. И он совершенно точно не каялся в том, что убил стольких людей.

— Седжин притворялся с самого начала. Может, он и был отличным детективом, но вот с компьютерами дружил не очень хорошо. Я взломал его защиту за считанные секунды, — Чонгук почувствовал на щеке тэхёнову ладонь и сразу открыл глаза, наткнувшись на сочувствующий взгляд. — Сонмина, смотрителя бассейна, тоже он приставил за мной следить. Вот и вся любовь.

— Поэтому ты их… — Тэхён остановился, не желая произносить вслух слово «убил».

— Я их освободил, — преспокойно произнёс Чонгук. — Им больше не нужно притворяться.

Для того, чтобы помочь ему, необходимо было всё рассказать дяде. Проблема состояла лишь в том, что Чонгук не считал себя психически нездоровым, и это значило, что он мог не согласиться на лечение и госпитализацию. К тому же, для того, чтобы добраться до корня проблемы и попытаться избавиться от неё ещё и на психологическом уровне, ему нужно было поведать врачу обо всём без утайки. А вряд ли бы Чонгук набрался смелости заявиться в кабинет врача с рассказом о том, что он убил почти всех своих близких.

Чонгук считал себя плохим — для Тэхёна это оказалось доступным. Как и то, что Чонгук не принимал его чувств не потому что считал, что он притворяется, как остальные, а потому что не понимал, как вообще можно любить такого человека, как он. Чонгук верил в то, что действовал с благими намерениями, спасал тех, кто не по своей воле стал вынужден играть роль любящего, заботящегося, но при этом характеризовал себя, как чудовище, не заслужившее и части той любви, которую дарил ему Тэхён.

Тэхён, который убил своего отца, лишь бы только уберечь Чонгука от наказания.

Который даже не думал об этом сейчас, потому что все свои мысли заполонил рассуждениями о том, как же помочь хёну справиться.

И который всё ещё хотел занять место Юнги и умереть с Чонгуком в один день.

— Хён, почему китайские розы?

Чонгук, улыбнувшись, нежно провёл тыльной стороной ладони по его шее.

— Это мамин любимый цветок. При жизни она расставляла их везде — во всех комнатах квартиры, в своём кабинете в интернате. Даже в нашем загородном доме.

— Ты любил маму, — мягко утвердил Тэхён.

— Я их всех любил.

Чонгук находился очень близко и говорил тихо. От его слов Тэхён почему-то чувствовал невероятную скорбь: сколько же хён мучился от этих галлюцинаций, сколько кричал в пустоту, умоляя голос в голове заткнуться? Как же он вообще продержался все эти годы?

Теперь рассказ Сокджина о том, что Чонгук постоянно составлял планы самоубийства не казался неправдоподобным. Ведь это было самым страшным — быть подкованным в психиатрии, знать, что такие симптомы — ненормально, но, ввиду болезни, не понимать этого.

Все это время хён страдал внутри себя, но никто из его окружения не хотел этого замечать. А так как сам он не мог истолковать свои ощущения, то и за помощью он не видел смысла обращаться. Намджун не жил с ним, чтобы знать всё о его состоянии, Седжин просто не обращал внимание, потому что был занят другим. Юнги же, возможно, скидывал странности в его поведении на пошатнувшуюся после пережитого нервную систему. У Тэхёна разрывалось сердце от понимания, насколько страшно было Чонгуку и как отчаянно он внутри себя просил у других помощи.

— А что насчёт четвёртого апреля?

Чонгук приблизился к уху.

— Это день моего рождения.

— Правда?! — округлил глаза Тэхён.

— Да, — хлопнул ресницами тот. — Я родился четвёртого апреля. Ровно в четыре часа утра.

— Свихнуться можно, — ошарашенно выдохнул Тэхён. — Ты… ты и в правду чокнутый, хён...

И засмеялся. Звонко, искренне. Со стороны это, наверное, выглядело, как истерика, а может быть, это она и была, но Тэхён не мог прекратить хохотать, даже несмотря на то, что у него болела вся правая часть лица и просто раскалывалась голова.

— Кто бы говорил, — обиженно протянул Чонгук, насупившись, чем вызвал у Тэхёна очередной приступ смеха. — Э-эй, ну ты чего?

Ситуация выглядела абсурдно: совсем недавно Тэхён зарезал своего отца, потому что узнал правду о том, что его любимый человек — убийца, потом этот человек избил его до потери сознания. А сейчас Тэхён смеялся на всю палату из-за какой-то совсем не смешной глупости и ненаигранно веселился, смотря на вывернутые чонгуковы губы. Возможно, у него действительно поехала крыша, и назад пути уже не было, но он старался об этом не думать и просто отпускал все эмоции, которые рвались наружу.

— Хён, — Тэхён приподнялся на локтях. — Я никогда не притворялся тем, кто...

Дверь резко распахнулась, заставив их обоих повернуть головы на звук. Врач, вбежавший в палату, не стал церемониться с Чонгуком: схватив его за локоть и приподняв на ноги, он оттолкнул его в сторону и уселся на место около кровати, посмотрев на весёлого Тэхёна с подозрением.

— Раз смеёшься на всю больницу, значит ничего не беспокоит?

— Я… — растерялся Тэхён, переведя взгляд на Сокджина. — Со мной всё в порядке. А что…

— У нас есть психотерапевт, — дежурный врач обратился почему-то к Юнги. — Хотите приведу?

— У нас тоже есть, — Юнги положил ладонь на плечо Сокджина, а тот, вместо того, чтобы ответить, подошёл к Тэхёну поближе.

— Ты помнишь, что произошло?

Тэхён, нервно сглотнув, принялся искать глазами Чонгука — без него нельзя было принимать такое решение. Себя, за то, что не додумался поднять эту тему с хёном, Тэхён уже отругал, только это отнюдь не помогало сосредоточиться и подобрать нужные слова. Как и повисшая в палате тишина, как и три пары глаз, уставившиеся на него в ожидании. Как и отсутствие хёна рядом. Теперь Тэхёна переполнял страх, ведь ответственность, что оказалась на него взвалена, была слишком высокой. Любая лишняя фраза могла выдать и его, и Чонгука, и вряд ли бы потом удалось очистить их имена и сослаться на то, что ещё не до конца оправился от пережитого стресса.

Чонгук оказался за спинами Сокджина и Юнги: он отрицательно мотал головой, подсказывая ответ, и выглядел чрезмерно серьёзным. Тэхён понимал, что расскажи он сейчас всю правду, никто и разбираться не станет, виновен он в смерти отца или нет, и было ли это, к примеру, самообороной. Тэхён готов был признаться и понести наказание, но ведь самое страшное было не в этом. А в том, что при таком раскладе эта самая минута может быть последней, когда он видит Чонгука так близко.

— Нет, — уверенно произнёс Тэхён. — Я ничего не помню. Совсем.

Чонгук, облегчённо выдохнув, кивнул сам себе и прикрыл глаза.

* * *

— Пять, — начал отсчёт Тэхён.

Два дня — столько потребовалось ему на частичное восстановление и перевод из больницы общего типа в пусанский филиал интерната, находящегося практически за чертой города и окружённого водой и красивой природой. Сокджин отказался слушать, когда Тэхён заявил, что не нуждается в помощи, и способен справиться сам, и сказал, что проживание в интернате, у него под наблюдением — лучшая идея из всех. Психиатр решил, что находиться в своём городе и своей квартире ему противопоказано — воспоминания могли спровоцировать на неадекватную реакцию и необдуманные действия, а с его уже имеющимися грехами самоповреждения это было крайне недопустимо. Поэтому Тэхёна расположили в уютной светлой палате рядом с кабинетом главного врача, который заглядывал к нему при любой возможности и старался радовать какими-нибудь мелочами. Например, шоколадом с лавандой.

— Четыре.

От разговоров об отце Тэхён постоянно отнекивался. Делал вид перед дядей, что принял его смерть, и просил дать время, чтобы смириться, свыкнуться, на деле же дрожал каждый раз, оставаясь в одиночестве и вспоминая, как папа смотрел на него в самый последний миг. Тэхён плохо спал, потому что постоянно чувствовал его присутствие, и плохо ел, потому что не мог смотреть на свои руки, мысленно не дорисовывая на них кровь. Его стало тошнить от неё, даже выдуманной. Как Чонгука, только, кажется, в разы сильнее. За сутки, проведённые в интернате, Тэхён несколько раз порывался прибежать к дяде и рассказать, как всё было на самом деле. А потом восстанавливал в памяти образ хёна, мотающего головой и просящего взглядом ничего никому не рассказывать. И продолжал молчать.

— Три.

За эти два дня Чонгук не позвонил ни разу. Тэхён не знал, почему, но догадывался, что хёна попросту затаскали по допросам. Чимин словно с цепи сорвался после убийства отца, прилетал даже в интернат и пытался вызнать, ничего ли не вспомнил Тэхён, поэтому, возможно, изматывал и Чонгука этими бесконечными вопросами и разъездами. Лишь Юнги пару раз отзванивался, утверждая, что хён очень занят, и обещая, что тот обязательно даст о себе знать, как только всё более-менее уляжется.

Тэхёну было тяжело без хёна. Он уже тысячу раз прорепетировал про себя речь о том, что простил его и не держит на него зла. Оставалось дождаться, когда Чонгук приедет, выслушает и вновь ласково улыбнётся. Тэхён понимал, что хён будет чувствовать себя виноватым до конца своих дней, что ещё не один и не десять раз попросит у него прощения за то, что натворил, поэтому планировал сразу донести до него мысль, что случившееся ничего не значит, и дать возможность поверить, что это на самом деле так. Тэхён ведь уже не мог представить, каково это — жить без Чонгука, поэтому для него было важно показать, что прошлое, каким бы оно ни было, для них обоих теперь позади.

Размышления о том, что четвёртое апреля — день их смерти, не покидали голову ни на минуту. Тэхён на полном серьёзе считал, что у их с Чонгуком истории может быть два конца, но оба из них счастливые. Если Чонгук позволит ему стать последней стихией, Тэхён будет рад; если Чонгук объявит о том, что теперь в этом нет смысла, — аналогично. Ведь Тэхён действительно не притворялся перед ним, он любил по-настоящему, о чём не уставал повторять, и Чонгук должен был понимать, что Тэхён не нуждается в освобождении, да и сам он — тоже. Потому что как бы Чонгук ни отрицал, что не умеет любить, что не верит в существование этого чувства, его действия выдавали его с головой и давали усомниться в том, что четвёртое убийство действительно выйдет оправданным.

Но даже если он всё уже решил для себя, если их смерть — единственный счастливый конец по его версии в их современной сказке, то было бы хорошо, если бы хотя бы последние дни стали для них самыми лучшими.

— Два.

Сообщение, присланное утром хёном, подарило маленькую надежду.

«Сегодня. Два часа дня. Около кабинета».

Чонгук хотел с ним увидеться и собирался приехать в интернат ради этого. Всю первую половину дня Тэхён наматывал круги по палате, переставлял вещи с места на место, поправлял идеально выглаженную пижаму. Не выходил даже на обед — потерял аппетит, а на все просьбы дяди поговорить о том, что тревожит, отмахивался. Всё со мной нормально, говорил, я нервничаю, потому что ты меня вечно дёргаешь.

Сейчас, когда часы показали без пяти минут два, страх одолел окончательно. Тэхён очень переживал: хён мог надумать себе, что у них нет будущего, что он должен беречь Тэхёна от себя самого, что всем лучше держаться от него подальше. Ни одно из всего перечисленного не было для Тэхёна ни причиной, ни поводом, поэтому и слушать о таком он точно не собирался. Чонгук должен был принять, что для Тэхёна он — всё, что у них обоих, кроме друг друга, почти никого не осталось. Тэхён не хотел и не мог думать сейчас о чонгуковой мудрости и благородности, потому что что-что, а она могла значительно повлиять на исход их отношений. А у Тэхёна уже не было никаких сил, чтобы уговаривать его передумать и поверить во всё, что он когда-то ему говорил.

— Один.

Поднявшись с кровати, Тэхён ещё раз взглянул на себя в зеркало и, отбросив телефон на одеяло, быстро зашагал на выход. Он решил перестраховаться и подойти на место встречи заранее, потому что хён всегда был человеком пунктуальным и зачастую приходил раньше, чем требовалось. Но сейчас единственное кресло напротив кабинета дяди пустовало, указывая на то, что Чонгук ещё не подошёл, и Тэхён, решив дождаться его прямо здесь, присел на мягкое сидение и притянул к себе колени.

Смотря на проходящих мимо пациентов, Тэхён размышлял над тем, что же случилось с ними всеми, раз они оказались в этом месте? Далеко не все психические заболевания передаются по наследству, проговаривал он про себя, да и дядя не раз говорил, что многие из получающих здесь лечение перенесли страшную утрату, кто-то пережил личный ад. Некоторые просто свихнулись от неразделённой любви. Но никто из них не был виновен в том, что заболел, поджимал он губы, как не виновен и я, и Чонгук.

«Ты никогда не знаешь, когда начнётся твоя шизофрения», — именно эту фразу Тэхён хотел набить под ключицей изначально. В знак уважения к тем, кто заболел и остался один, тем, кого начали бояться родители и друзья. Тем, кто всегда и во всех ситуациях старался остаться Человеком, кто сделал много добра и помог многим людям, кто не заслужил участи навсегда заклеймить себя страшным диагнозом. Тем, кому просто не повезло. Большинство из пациентов интерната привезли сюда родственники, которым стало стыдно за то, что их родной человек стал таким. И спроси у каждого из них, каким таким, ни один бы не смог ответить. Тэхён знал, потому что уже спрашивал это у мамы, и она не выдавила из себя и слова. Даже ради приличия.

— Привет, — послышался чонгуков голос вслед за звуком раскрывшейся в кабинет главврача двери.

— Ты… — Тэхён, раскрыв от неожиданности рот, указал на него пальцем. — Ты в больничной пижаме...

— Принимай соседа, — тот, захлопнув дверь, немного разочарованно пожал плечами, а Тэхён, не поверив в услышанное, подскочил на ноги. — С ним, конечно, будет несладко, — он вытянул перед собой ладонь, начав загибать пальцы. — Он любит Бон Джови, приглушённый свет, а ещё много курит... Но зато он может взять за руку перед сном, и сон в его объятиях будет просто чудесным.

— Хён... — Тэхён, сделав шаг к нему, крепко обнял его за шею и, почувствовав крепкие руки у себя на талии, грустно улыбнулся — не понял, расстроился или обрадовался.

— Прогуляемся? — пропел ему на ухо Чонгук, легонько покачиваясь из стороны в сторону. — Я уже договорился.

* * *

Конец марта выдался тёплым, и гулять по аккуратно подстриженному газону аллеи было одно удовольствие. Тэхён с Чонгуком уже около минуты шли молча, не зная, как начать разговор, и какую из тем стоит поднять первой. Их пальцы были сцеплены в замок, а с лиц не сходили улыбки. Все, кто проходил мимо, — пациенты, гуляющие так же, или проезжающие на колясках, управляемых специалистами, санитары, врачи, медсёстры — здоровались с ними и желали хорошего дня и вечера, и никто не смотрел на них предвзято или с отвращением, как могли бы смотреть, например, в городе. Чонгук то и дело запрокидывал голову, подставляя лицо яркому солнцу и прищуривая глаза, а Тэхён влюблённо рассматривал его профиль и подмечал, что то, что он сейчас видит, — самое красивое зрелище из всех на этой планете.

— Что ты ему сказал? — спросил Тэхён, сдавливая его ладонь посильнее. — Дядя ни за что не разрешил бы тебе поселиться здесь без уважительной причины.

— Он мне давно предлагал, — Чонгук вернул голову в нормальное положение. — Я говорил, что мне это не нужно.

— А сейчас стало нужно?

— Нет, — с лёгкостью ответил тот. — Но здесь ты. А я без тебя не могу.

Тэхён, засмущавшись, отвернулся, изо всех сил стараясь прогнать эту идиотскую улыбку, но Чонгук, всё равно заметив её, громко усмехнулся.

— Не хочешь пойти к воде? — покраснев, пробубнил Тэхён, и исподлобья взглянул на него.

— Постой, — Чонгук резко повернулся к нему и потребовал посмотреть на себя. — Я должен…

— Я тебя простил, хён, — перебил Тэхён. — Клянусь, я простил и забыл обо всём, что случилось, — он взял вторую чонгукову руку в свою и подошёл ближе. — Мне нужны твои чувства. Я уже говорил — я не притворяюсь, — Чонгук смотрел на него, не дыша и не двигаясь, и вникал в каждое слово. — Я готов жизнь отдать, чтобы тебе никогда больше не было больно,помнишь? У нас это взаимно, — он приподнял их сцепленные руки и приложил ладонями к своей груди в области сердца и к его. — И если наша гибель — твой личный способ навсегда избавить нас обоих от боли, я без раздумий поддержу твой выбор.

Чонгук, послушав стук их сердец ещё пару секунд, резко оторвал от него руки и взял в ладони его лицо.

— Тэхён, — произнёс строго, заглянув в глаза. — Я люблю тебя.

«Я люблю тебя».

За одну секунду Тэхён успел ощутить всё. Буквально всё — каждую существующую эмоцию, каждое глубокое чувство. Успел согласиться с тем, что любовь — это не выдумка человечества, это осязаемая величина, это сила³. Успел влюбиться в Чонгука заново. Они оба были израненными, оба заставляли дышать себя через силу, и если Тэхён мог увидеть свои увечия в зеркале и указать на них, как на причину того, от чего же ему так зверски больно, то Чонгук не имел возможности разодрать перед ним свою грудную клетку и наглядно показать, что происходит внутри. Тэхён и не просил, потому что в этом не было необходимости. Чонгук и так был достаточно убедителен, держа его в своих руках и смотря в глаза так пронзительно. Чонгук не обманывал.

Но если бы он только узнал, чем для Тэхёна являлось его признание, он бы ни за что не поверил. Он бы не понял, как так можно — придавать трём словам настолько огромное значение, и точно бы посмеялся, если бы смог лицезреть, какое месиво у Тэхёна происходит в душе от осознания того, что

хён

его

любит.

Чонгук не знал и не понимал, но не мог не видеть, как Тэхён закрывает глаза и опускает вниз голову. Не мог не слышать, как шмыгает он носом от того, что потихоньку начинает плакать. И испугаться, догадавшись, что опять ранил его своими словами, тоже не мог.

— Нет, пожалуйста, — взмолил Чонгук. — Только не плачь, — он приподнял его лицо и нежно провёл большими пальцами по закрытым векам. — А то я тоже начну, и всех точно затопит…

Для Тэхёна, как ни странно, эти слова стали лучшей мотивацией успокоиться.

— Прости, — проронил одними губами.

— Мы хотели пойти к воде, — попытался перевести тему Чонгук.

Тэхён кивнул пару раз и, вытерев глаза, снова взял его за руку, двинувшись в нужную сторону.

— Хён, — робко позвал он, не поворачивая на Чонгука голову. — Разве нет другого выхода?

— О чём ты?

— Я о Земле.

Чонгук улыбнулся, промолчав, и, остановившись около берега, вновь поднял лицо к солнцу.

— Ты разве не замечаешь? — озвучил он, а Тэхён помотал головой. — Оглянись вокруг.

Развернувшись на девяносто градусов, Тэхён беглым взглядом пробежался по всему, что их сейчас окружало: обычная аллея, пациенты с персоналом, вода, красиво подстриженные деревья, огромное бежевое здание с витражными окнами… Совершенно не за что зацепиться, никакой связи со стихией. Намекать на саму землю было бы глупо — для Чонгука с его интеллектом это слишком и слишком просто. На что же тогда нужно было смотреть? В чём была разгадка?

— Смотри в самое сердце, — подсказал ему Чонгук.

В самое сердце.

Сердцем здесь был интернат, но Тэхён не понимал, какое отношение пристанище для психически больных имеет к природной стихии и последнему убийству. Как связан их, можно сказать, дом с местом планируемого преступления.

Не понимал. Пока не остановил взгляд на эмблеме.

Всё это время подсказка была у него прямо под носом — название сети интернатов красовалось на халате дяди, на форме персонала, на документах, рецептах, но Тэхён не обращал внимание. «Earth» — красовалось по центру ровными белыми буквами. Тоже Земля, хоть и в совсем другом значении.

— Значит, ты всё уже решил? — Тэхён вновь принялся любоваться его профилем. — Знаешь, мы могли бы остаться здесь на всю жизнь. Дядя позволил бы.

Чонгук промолчал. Просто промолчал, не показав ни одну эмоцию, не дав даже намёк на то, что же их всё-таки ждёт и есть ли у них шанс на будущее. Тэхён не давил, потому что считал, что незнание — это к лучшему. Он при любом раскладе собирался ценить каждый час с Чонгуком, каждый миг. Любить его снова и снова, чувствовать безграничную нежность, ощущать приятную боль. И не важно, считанные дни у них остались или долгие годы, Тэхён совершенно точно знал, что отдаст Чонгуку всего себя и непременно примет его взаимность.

Сокджин, стоя у окна и наблюдая за тем, как Тэхён кладёт голову на плечо Чонгука, а тот, продолжая держать его за руку, улыбается небу, брызгал из пульверизатора воду на почти распустившийся бутон китайской розы — цветка, что всегда восхищал женщину, которую он любил не меньше Чонгука, — и ощущал на душе необъятную грусть.

Безумен не тот, кто слышит голоса.

Безумен тот, кто любит.

💜💜💜💜💜💜💜💜💜💜💜💜