Девятый шквал ༄
«𝓑𝑒𝐓𝑒𝓡 перемен» 📖 ༄
Каждая кость во мне ныла, будто я стала жертвой древнего проклятия: сначала раскиданной по кускам, а потом грубо и небрежно сложенной обратно чужими, нетерпеливыми руками. Мышцы горели, суставы скрипели, а голова пульсировала, как будто в ней устроил переполох целый рой пчёл.
«Наверное, это ничто по сравнению с тем, что чувствуешь, оказавшись в мясорубке», — мелькнуло в затуманенном сознании. И тут же я отмахнулась от этой мысли — слишком дико, слишком мрачно. Но разум, опьяневший от жара, уже не различал граней между метафорой и реальностью.
Я даже не помнила, как дотянулась до телефона и набрала: не Брэдли — моего друга, с которым делила и радости, и бессонные ночи последние два года; не маму — хотя она, быть может, больше всех на свете умела утешить, даже сквозь три тысячи миль океана. Нет. Я позвонила *ему*.
Райану.
Осознание накрыло меня, когда прохладные пальцы коснулись моего раскалённого лба — легко, почти благоговейно.
— Да ты вся горишь, мисс Гилл, — донёсся голос, приглушённый, будто сквозь водную пелену.
Голос мужчины из моих самых тихих, самых наивных мечтаний.
Да, годы прошли. Между нами выросла стена обид, недоговорённостей, разочарований. Я не раз плакала из-за него — в подушку, в душе, в одиночку. Но где-то глубоко внутри, за бронёй материнской усталости и ежедневной борьбы за выживание, всё ещё теплилась надежда.
Надежда, что однажды рядом со мной окажется «тот самый» человек. Не идеальный — таких не бывает. Но сильный, надёжный, способный разделить не только улыбки, но и бремя. Особенно когда это бремя — твой маленький сын, растущий в городе, где каждая чашка кофе стоит как билет в будущее.
Я хотела для Эрика не просто дорогие игрушки и школу мечты. Я хотела, чтобы он вырос человеком с прямой спиной и добрым сердцем — чтобы знал, как отстаивать своё, но не сломать при этом другого. И чтобы никогда не просыпался с тревогой: «А хватит ли на завтра?»
— Давай попробуем тебя вылечить, — сказал Райан.
И я снова проваливалась во мрак — в полусон, в жар, в беспамятство.
Просыпалась на мгновения: иногда над моим лицом плыло чужое, смутное; чаще — его. Он обтирал меня прохладной тканью, менял компрессы на лбу, подкладывал подушки, следил, чтобы капельница не запнулась. Его движения были точны, будто он делал это не впервые. Или, может, просто знал, как заботиться, даже когда сердце закрыто.
А когда я наконец по-настоящему пришла в себя, первое, что увидела — его.
Райан спал, сидя на полу у изножья моей кровати. Голова его покоилась на краю матраса, остальное тело — вытянуто на стареньком ковре. Он выглядел... хрупким. Уязвимым.
Тёмные ресницы дрожали в такт снам, брови были чуть сведены — будто даже во сне он сражался. Может, с пришельцами. Может, с моими болезнями. А может... за нас с Эриком?
На миг я позволила себе поверить в эту сказку. Подняла руку — та, что с катетером, — и тут же резкая боль в локтевом сгибе вернула меня на землю. Я сжала зубы, чтобы не вскрикнуть, и осторожно опустила ладонь обратно. Только сейчас заметила капельницу — тонкую прозрачную нить, связывающую меня с жизнью.
Вокруг царил управляемый хаос: на тумбочке — стакан воды, мокрое полотенце, куча пузырьков с таблетками. На полу — смятые салфетки, пустые упаковки, исписанные записки. Я и так не любила порядок, но это... это было похоже на поле боя после сражения.
Больше не желая быть пассивной жертвой собственного недуга, я резко, но осторожно выдернула иглу из вены.
— Ух, чёрт! — вырвалось сквозь стиснутые зубы.
В фильмах герои делают это с лёгкостью, как будто отрывают наклейку. В реальности — боль пронзает, как удар током.
Темноволосая голова на простыне дрогнула. Райан приподнялся, моргая, всё ещё погружённый в сон.
Я бросила взгляд на цифровые часы: 5:03 утра.
«Неужели я спала целые сутки?!»
— Проснулась, принцесса, — прохрипел он, голос ещё сонный, хриплый от усталости. — Рад, что всё обошлось.
— Что... что происходит? — спросила я, больше для того, чтобы скрыть смущение, чем из настоящего непонимания. Конечно, всё было ясно: он не просто остался. Он был здесь всё это время. Весь день. Всю ночь. А ведь вчера был — его день рождения. Как прошла его вечеринка?
Пока я молчала, Райан встал, потянулся — и в этом движении было столько сдержанной мощи, что на миг мне стало не по себе. Он ответил, только закончив разминку:
— Вчера тебе стало очень плохо. Я вызвал врача. Он поставил капельницу.
— И... это он оставил тебя здесь? — вырвалось у меня.
Райан, уже направлявшийся к двери в слегка помятой белоснежной рубашке и строгих тёмных брюках, замер.
— Ты куда? — спросила я резче, чем хотела. Голос дрогнул. Страх — не от болезни, а от мысли, что он уйдёт и всё снова станет как раньше: вежливая дистанция, формальные «мисс Гилл», холодный профессионализм.
Он обернулся. Взгляд — мягкий, но уставший.
— Пойду приготовлю тебе что-нибудь. Ты два дня ничего не ела. Еда поможет тебе быстрее прийти в себя.
— А работа?.. — вылетело глупо, машинально. Я тут же пожалела.
Он чуть усмехнулся — уголки губ дрогнули, но не до смеха.
— Работа подождёт. Ты — нет.
И вышел, оставив меня одну среди бутылок, смятых простыней и кипящих вопросов.
«Почему он? Почему не санитары? Не сиделка? Не просто "вызвать скорую и уйти"?»
Эта забота... она была слишком личной. Слишком *его*.
И впервые за долгое время я позволила себе задуматься: а вдруг всё, что между нами, — не так однозначно, как я привыкла думать?
Вдруг он видит во мне не просто подчиненную. И все это ради меня или Рики?
****
Пока я медленно стояла под тёплым душем, позволяя струям воды смывать не только липкий след болезни, но и остатки тревоги, Райан творил на моей кухне — тихо, сосредоточенно, будто знал, что каждая деталь имеет значение.
Пена шампуня стекала по плечам, а пар поднимался к потолку, растворяя в себе последние призраки лихорадки. Я чувствовала, как возвращаюсь к себе — к коже, к дыханию, к жизни.
Когда я наконец вышла из ванной — в длинном белоснежном халате, с волосами, аккуратно закрученными в махровое полотенце, — кухня уже дышала уютом.
Райан стоял у стола, расставляя последние штрихи: перед ним — чашка ароматного чёрного кофе, а перед моим местом — высокий бокал с тёплой лимонной водой, в котором плавали две тонкие дольки лимона.
— Я искал твой любимый чай, — сказал он, не оборачиваясь, но голос его был мягче, чем утренний свет за окном. — Но, видимо, ты его спрятала так хорошо, что даже детектив не нашёл бы. Решил, что пока сойдёт и это.
Чёрт...
Он до сих пор думает, что я не пью кофе. А ведь у меня на кухне — целая кофемашина, пусть и скромная, и три мешочка с зёрнами разных сортов: эфиопский с цветочными нотками, колумбийский — насыщенный и бархатистый, и любимый — гватемальский, с лёгкой кислинкой и ароматом горного тумана.
Стоит ли сейчас уточнить? Или позволить этому маленькому недоразумению повиснуть в воздухе — как напоминание о том, как мало мы всё ещё знаем друг о друге?
Завтрак, тем временем, выглядел так, будто сошёл со страниц глянцевого журнала.
Яйца — нежные, с лёгкой золотистой корочкой; бекон — хрустящий, но не пересушенный; овсянка — подана в керамической миске с корицей и мёдом, приправленная заботой.
В центре стола — графин с солнечным апельсиновым соком, только что выжатым, а рядом — корзинка с круассанами: одни с сочной клубникой, другие — с тёмным шоколадом, который уже начал таять на краях.
Я замерла в дверном проёме.
«Сколько же я пробыла в душе?»
Достаточно, чтобы он не просто приготовил всё это сам — но и успел сходить за свежей выпечкой? Или, может, у него в машине всегда лежит корзинка с круассанами на случай, если придётся спасать женщину от лихорадки и одиночества?
Сердце ёкнуло.
Потому что этот завтрак — не просто еда.
Это внимание.
Это язык, на котором он говорит без слов: «Я здесь ради тебя»?
Завтракать в его обществе было пыткой для истерзанных нервов. Я чувствовала себя призраком за этим столом — бледным, полупрозрачным, размазанным по краям после двухдневной лихорадки, с трясущимися от слабости руками. Каждый звук — стук его чашки о блюдце, скрежет ножа — отдавался в висках назойливым эхом. Я боролась с тлетворным желанием расслабиться, раствориться в этой обманчивой заботе, и вместо этого приковала взгляд к его рукам. К тому, как длинные пальцы обхватывали чашку. Он пил кофе медленно, задумчиво, взгляд его был устремлен в окно, но видел явно что-то за его пределами — календарь встреч, недовольных партнеров, разбитые планы. Я не решалась даже гадать, что творилось у него в голове. Мои собственные мысли были тяжелым, вязким туманом.
— Ты разве не должен был вчера быть на ужине? — спросила я наконец, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, отстраненно, будто мне и вправду было все равно.
— Угу, — отозвался он, не меняя позы. Коротко, без интонации.
— И что? Как же корпоратив? — Я ковыряла вилкой безвкусную яичницу, чувствуя, как нарастает странное, щемящее чувство вины.
— Пришлось все отменить, — последовал незамедлительный, отточенный ответ. Он поставил чашку, и звук был слишком громким в тишине кухни. В его голосе, в этом резком движении, проскользнуло что-то жесткое, сдавленное — недовольство не ситуацией, а скорее необходимостью этого объяснения. Необходимостью, которую создала я.
Тишина повисла густая, неудобная. Я опустила глаза, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Его присутствие, которое минуту назад казалось спасением, теперь давило. Он отменил важное мероприятие. Ради меня. А я была всего лишь его сотрудницей, промокшей, больной и к тому же зацикленной на нем до нездоровости.
Эта мысль заставила меня резко отодвинуть стул. Фарфор звякнул.
— Мне нужно... я пойду приму душ. Спасибо за завтрак. Спасибо за заботу, — проговорила я, вставая и едва не задев стол. Мир немного поплыл.
— Эрика, — его голос остановил меня у выхода из кухни. Он звучал уже не резко, а устало. — Садись. Доедай.
— Я... не голодна.
— Ты уже была в душе. Садись. Давай не станем превращать это в недоразумение.
Я обернулась. Он смотрел на меня теперь прямо, и в его глазах не было той утренней рассеянности. Была усталая ясность.
— Я просто помог другу, нуждающемуся в помощи. Не стоит винить себя.
— Но... Из-за меня тебе пришлось все отменить. Полагаю...
— Ты думаешь, я зол, что отменил ужин? — спросил он, как будто прочитав мои мысли.
Я промолчала, что уже было ответом.
— Я зол не из-за отмены, — он вздохнул и провел рукой по лицу, и в этом жесте впервые за утро я увидела не босса, не остряка, а просто уставшего человека. — Я зол на себя. Потому что не должен был допустить, чтобы ты в таком состоянии ушла тогда из офиса одна. Потому что знал, что ты не позаботишься о себе. И этот ужин... — он махнул рукой, — он был просто поводом. Способом все усложнить, когда все и так уже достаточно сложно.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. «Все и так уже достаточно сложно». Что это значило? Нашу историю? Его брак? Работу? Я совсем запуталась.
— Райан... — начала я, но он перебил.
— Не надо. Не оправдывайся и не вини себя. Просто... сядь. Выпей хотя бы сок. А потом я... отвезу тебя в больницу. Или куда ты захочешь.
Он говорил это, глядя в свою пустую чашку, избегая моего взгляда. И в этой избегающей прямоте было больше искренности, чем во всех его прошлых шутках и подколах, вместе взятых. Я медленно вернулась на место, снова опустилась на стул. Мои пальцы обхватили теплую чашку, которую он молча пододвинул ко мне.
Мы больше не говорили. Тишина теперь была другого качества — не неловкая, а утомленная, общая. Мы пили в молчаливом перемирии, каждый со своими демонами за столом. И я ловила себя на мысли, что эта тяжелая, неловкая утренняя после болезненная реальность почему-то была правдивее и ценнее любой из тех идеальных, но таких далеких фантазий, что я берегла все эти годы.
****
Райан, в конечном итоге, сдался под напором моих заверений. Убедившись, что я способна стоять на ногах без его поддержки и что тень в моих глазах сменилась усталой решимостью, он позволил мне взять отгул на несколько дней. Сам же, облачившись в безупречный доспех делового костюма, скрылся за дверью, унеся с собой остатки ночной уязвимости. Его уход оставил за собой не тишину, а звенящую пустоту, которую тут же принялись заполнять телефонные звонки.
Телефон на тумбочке затрепетал, как пойманная птица. Сначала Брэдли — его голос, обычно такой солнечный, сейчас звучал озабоченно; он настаивал на встрече «для разговора». Затем Мейкснс — как он пронюхал о моей «болезни»? Видимо, заглянул в офис, где слухи расползаются быстрее вируса. И наконец, тот самый звонок, от которого похолодели кончики пальцев. Детектив Джонсон. Голос был сухим, как осенняя листва, и таким же неумолимым. «Появились новые обстоятельства. Вопросы, на которые только вы можете ответить». Он не просил — он констатировал. «Свидание» было назначено.
В тот день я не переступила порог квартиры. Мир за окном казался слишком ярким, слишком шумным, слишком реальным после выхолощенного кошмара. Мысль о подарке для Райана — запоздалом, нелепом жесте после всего — вызывала лишь горькую усмешку. Вместо этого я позвонила матери. Её голос, спокойный и тёплый, как чашка какао, был бальзамом. Я слышала на заднем плане смех Эрика и ровный баритон отца. Они были моим надёжным бункером, моей системой жизнеобеспечения в этой войне.
Мои родители стали мастерами иллюзионизма. Для внешнего мира Эрик был их «поздним сюрпризом», милым капризом судьбы. Ложь была идеальной, потому что в неё не нужно было вкладывать усилий — никто из прежней жизни не протянул за мной в Нью-Йорк щупальца любопытства. О моём сыне знала лишь горстка самых близких. Исключая, конечно, биологического отца и всю его благополучную семью. Исключая самого Райана. Тогда, пять лет назад, мне казалось, что я совершаю благородный жест, унося с собой «ошибку», которую он, по словам его же друга, никогда не хотел. Я вырезала его из картины своего будущего с хирургической жестокостью, солгав родителям о «случайном парне». Я построила крепость из тайны, и теперь её стены давали трещину.
Встреча с детективом Джонсоном в унылом кафе, через день, стала тем шахматным ходом, который перевернул всю доску. Он сидел напротив, его взгляд был тяжёлым и пристальным. Он не стал ходить вокруг да около.
— Пропала ещё одна. Брюнетка, двадцать четыре года, работала в смежной сфере. Её видели с вашим боссом — Райаном Слейтером, вечером накануне исчезновения. Ужинали. Свидетели есть.
Воздух вокруг стал густым, как сироп. Я слышала, как бьётся собственное сердце — глухие, тяжёлые удары где-то в горле.
— Это... должно быть совпадение, — выдохнула я, и мои слова прозвучали жалко даже в моих собственных ушах.
Дон Джонсон усмехнулся коротко, беззвучно, и от этой усмешки по коже побежали мурашки.
— Слишком много «совпадений», мисс Гилл, не находите?
И я уверен, вы знаете об этом больше, чем говорите. О его увлечениях. О его... тёмной стороне.
Детектив отпил глоток кофе, давая словам повиснуть в воздухе. Потом поставил чашку с тихим, но оглушительным стуком.
— Вам не кажется странным, как удачно он оказался тогда рядом, чтобы «спасти» вас? Почти как... спектакль.
Лёд пробежал по позвоночнику. Я вспомнила те самые глаза Райана в ту ночь — наполненные страхом? яростью? облегчением? Это не мог быть спектакль. Не мог!
— Чего вы хотите? — голос мой был чужим, плоским.
Детектив Джонсон наклонился через стол, сокращая дистанцию до интимно-угрожающей.
— Я хочу поймать маньяка. И вы мне поможете. Вы будете моими глазами и ушами рядом с ним. Сообщать о его передвижениях, планах, встречах. Вы поможете нам выйти на него в следующий раз. Раньше, чем он успеет стереть ещё одну жизнь.
У меня перехватило дыхание.
— Вы с ума сошли. Я не могу...
— Можете, — он перебил меня, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — И будете. Потому что если нет... — детектив сделал паузу, наслаждаясь моментом. — ...я познакомлю мистера Слейтера с очень интересной историей. Историей о девушке по имени Саманта Фокс, её внезапном отъезде пять лет назад и... ребёнке, который удивительным образом соответствует фамильным чертам Слейтеров. Думаю, у нас хватит ресурсов на экспертизу. Как вы думаете, как он отреагирует на такое... открытие?
Мир сузился до стола, до симпатичного, но такого безжалостного лица, до стука собственного сердца. Детектив ставил меня перед выбором, которого не было. Предать Райана, в которого я отчаянно хотела верить, или «потерять» сына, раскрыв тайну, которая защищала нас обоих все эти годы.
Тишина в кафе стала оглушительной. Я смотрела на свои руки, сжатые в белых от напряжения кулаках. В груди бушевала гражданская война: любовь против страха, вера против ужасающей логики улик, материнский инстинкт против... чего? Честности? Доверия к человеку, которого я едва не обвинила в самых чудовищных вещах?
— И если он невиновен?.. — прошептала я, последний бастион.
— Тогда нам нечего скрывать. И вам нечего бояться. Вы просто поможете ему доказать это. Официально.
Это была ловушка, и я с грохотом проваливалась в неё с широко открытыми глазами. Он протянул мне через стол маленький, тонкий телефон.
— Чистый. Для связи. Не ваш личный.
Я взяла его. Пластик был холодным, как металл наручников.
— Что я должна делать?
— Жить. Как жили. Но теперь — с открытыми глазами. И сообщать мне обо всём. О каждой его странной поздней встрече. О каждой отмене планов. О каждой поездке в неизвестном направлении. Мы дадим ему достаточно верёвки. А вы поможете нам затянуть петлю. Или... развязать её. Это зависит от него. И... от вас.
Я вышла из кафе, и солнечный свет ударил в глаза, словно насмешка. В кармане пальцы жгло холодное прикосновение телефона-шпиона. Теперь мне предстояла самая опасная игра в моей жизни — игра, где фигурой была моя собственная жизнь, жизнью моего сына и душа человека, которого я, вопреки всему, всё ещё любила. И ставкой в этой игре была невиновность Райана. А я должна была стать и разведчиком, и судьёй, и, возможно, палачом.