1
Утром седьмого ноября всё было как обычно. Ровно в 9:47 Ваня совершил свой привычный переворот в кроватке, кряхтя и возмущаясь, что одеяло снова куда-то делось. В 9:53 он уже стоял, уцепившись пухлыми пальцами за прутья, и требовательно гукал в сторону двери.
В 10:00 мама сдалась.
— Иду, иду, маленький бандит, — Элина нащупала тапочки и поплелась в детскую, уже на автомате прикидывая: каша или омлет, успеет ли она выпить кофе, пока Ваня будет смотреть «Три кота», и не забыла ли она вчера купить творожок.
Ваня встретил её триумфальным визгом и сразу ткнул пальцем в сторону кухни.
— Касю! — потребовал он тоном, не терпящим возражений. — Мама, касю!
— Слышу, слышу, — Элина подхватила тёплое, пахнущее сном тельце на руки и на минуту замерла, уткнувшись носом в Ванину макушку. Пахло так хорошо, так родно, что на секунду защипало в глазах. Она моргнула — нельзя, Ваня всё видит, всё считывает, даже если ему всего два.
День покатился по накатанной.
Каша (частично съеденная, частично на фартуке и немного на люстре — Ваня сегодня экспериментировал с ложкой как с катапультой). Мультики про котов-строителей. Игры в машинки, где мама была и гаражом, и заправкой, и просто «би-би», которое нужно катать по дивану.
В какой-то момент Ваня увлёкся и попытался засунуть машинку в розетку. Элина перехватила руку в последний момент, сердце ухнуло в пятки, и она строго сказала:
— Нельзя. Ваня, туда нельзя, током ударит, больно будет!
Ваня посмотрел на неё с искренним недоумением, машинку отдал без боя, но через минуту забыл и потянулся снова. Элина вздохнула, переставила его в центр комнаты и дала мячик.
Вторая попытка покорить розетку случилась через полчаса.
К обеду у Вани обнаружилась способность разбирать пирамидку не на кольца, а на мелкие осколки (пластик, к счастью, не отскочил в глаз, но Элина успела поседеть). А к ужину он умудрился рассыпать соль по всему полу и тут же попытался её съесть.
Сломанная машинка, залитая водой книга, нарисованный фломастером собственный пупок — Ваня жил полной жизнью, и Элина едва успевала за ним.
К восьми вечера, когда Ваня, наконец, вырубился в своей кроватке, обнимая потрёпанного зайца, Элина рухнула на диван в гостиной. Тело гудело, в голове шумело, в ушах всё ещё стояло «мама-мама-мама», которое Ваня повторял с частотой пулемётной очереди.
Она посмотрела на телефон.
Соцсети. Лента. У кого-то отпуск, у кого-то новая сумка, у кого-то муж купил цветы без повода. Элина пролистывала, останавливаясь только на видео с котами и смешных детях. У неё свой ребёнок. Свой, лучший, самый родной.
И никого, кто помог бы его растить.
Вечер накрыл тишиной. Элина сидела в темноте, глядя на экран, и думала о том, что Ваня растёт. Что скоро он начнёт спрашивать серьёзно. Что однажды она не сможет отделаться фразой «папа далеко».
Она вспомнила тот день.
Две полоски.
Дрожащие руки.
И его лицо, когда она сказала.
— Я беременна.
Он тогда долго молчал. Минуту? Две? Потом встал, надел куртку и сказал: «Я не готов». Вышел и не вернулся. Даже не позвонил. Даже не спросил, кто родился. Как будто двух лет, что они были вместе, не существовало. Как будто она была пустым местом.
Элина моргнула и поняла, что по щеке течёт слеза.
— Дура, — сказала она себе шёпотом. — Хватит. Ваня не должен этого видеть.
Она вытерла лицо, налила чай, села с ногами на диван и включила сериал. Просто чтобы не думать. Просто чтобы в голове был шум, а не пустота.
В комнате тихо сопел Ваня. За окном шумел ветер.
В гостиной горел только торшер. Элина налила себе чай, плюхнулась на диван и уставилась в стену. Мысли о грише не отпускали. Они засели где-то под рёбрами и тихо зудели, как надоедливые мухи.
Он в городе.
Он выглядит хорошо.
— Да и плевать, — сказала Элина вслух, отпивая чай. Чай был горячий, а на душе — холодно.
Она потянулась за телефоном, чтобы просто полистать ленту и отвлечься, как вдруг экран засветился сам. Входящий вызов. Ира.
Элина удивилась — они же говорили утром. Нажала на зелёную кнопку.
— Ир? Ты чего? Что-то случилось?
В трубке было тихо. Секунду. Две. Потом Ира выдохнула — шумно, как будто бежала или очень волновалась.
— Лин, — голос у неё был странный. Не такой, как утром. — Ты сидишь?
— Лежу почти, — Элина нахмурилась. — Ир, не пугай меня. Говори.
— Я сейчас у Артёма, — выпалила Ира скороговоркой. — Мы поссорились немного, я выскочила на кухню, успокоиться, а он там с Гришей разговаривал. В зале. Дверь была прикрыта, но я слышала.
Элина замерла. Чашка в руке застыла на полпути ко рту.
— И что? — спросила она тихо.
— Лин, он спрашивал про тебя. Гриша. Спрашивал у Артёма, как ты, где ты, как там... как ребёнок. Он знает, что у него сын. Артём ему рассказал ещё полгода назад, я думала, ты в курсе! Я не знала, что ты не знаешь! Лин, прости, я думала, Артём мне всё говорит, а он...
— Ир, стоп, — Элина поставила чашку на столик. Рука дрожала. — Подожди. Артём знал? И молчал? И Гриша знает про Ваню? Про то, что Ваня есть?
— Знает, — в голосе Иры слышалась паника. — Лин, он знает. И он... Лин, он сказал, что хочет увидеть. Что не решался два года, а теперь хочет. Артём ему говорил: «Не лезь, она одна, ребёнок маленький, ты её бросил, чего ты хочешь?» А Гриша сказал: «Я тогда испугался. Я дурак. Я хочу всё исправить».
Элина молчала. В ушах шумело. Перед глазами поплыли круги.
— Лин, ты меня слышишь? — Ира всхлипнула. — Я не знала, что делать. Я сразу тебе звоню. Я даже с Артёмом не договорила, я набрала тебя и ушла в ванную, пока он там с Гришей...
— Ир, — Элина сглотнула. — Он знает, где я живу?
— Не знаю, — честно ответила Ира. — Артём говорит, что не говорил. Но Гриша... он же был у тебя пару раз, да? Мог запомнить?
— Давно было, — Элина посмотрела на дверь. На дверной звонок. — Два года. Район помнит, а дом... вряд ли.
— А если спросит у Артёма? — Ира понизила голос. — Лин, я не знаю, что Артём ему скажет. Они же друзья. Лучшие. Я, конечно, надавлю на него, но...
— Ир, не надо ни на кого давить, — Элина провела рукой по лицу. — Если Гриша захочет — найдёт. Это не проблема в наше время. Соцсети, знакомые...
— Лин, ты как? — Ира шмыгнула носом. — Ты держишься?
— А у меня есть выбор? — горько усмехнулась Элина. — Ваня спит. Завтра вставать в шесть. Мне некогда паниковать.
— Лин, может, тебе к нам приехать? С Ваней? Поживёте пока, а там разберёмся?
— Ир, у Вани режим, горшок, игрушки... Мы не чемоданы, — Элина вздохнула. — Да и не сбежишь же от этого. Если он решил появиться — появится. Здесь или в другом месте.
Ира помолчала. Потом сказала тихо:
— Лин, я сейчас с Артёмом поговорю. По-нормальному. Чтобы он Грише ничего не говорил. Ни адреса, ничего. Если ты не хочешь.
— Я не знаю, хочу ли, — призналась Элина. — Я два года жила с мыслью, что его нет и не будет. А теперь... Ир, я боюсь. Не за себя. За Ваню. Он не знает, что такое «папа». Он говорит «мама», «дай», «заяц». А если этот человек придёт и всё сломает?
— Лин, ты сильная, — твёрдо сказала Ира. — Ты справишься. Что бы он ни принёс — справишься. Я рядом. Мы с Артёмом рядом. Даже если Артём его друг — я тебя не брошу. Ты поняла?
Элина выдохнула. В груди отпустило чуть-чуть.
— Поняла. Ир... спасибо.
— Замолчи. Ты моя подруга. Мы через всё пройдём. А Гриша... пусть сначала докажет, что он не тряпка. Если вообще заслуживает шанса.
— Я не знаю, заслуживает ли, — тихо сказала Элина.
— Вот и не решай сегодня, — Ира зевнула. — Спи. Завтра новый день. Я тебе завтра позвоню, ладно? И если что — сразу набирай. В любое время.
— Ладно. Спокойной ночи, Ир.
— Спокойной. Обними Ваньку.
— Обязательно.
Элина отключила телефон и положила его на столик. Посидела минуту, глядя в одну точку. Потом встала, подошла к окну, отдёрнула штору.
На улице темно. Фонари горят тускло. Под окнами никого.
— Чего ты хочешь, Гриша? — прошептала она в стекло. — Зачем тебе это через два года?
Ответа не было.
Она вернулась в спальню, легла рядом с Ваней. Он посапывал, разбросав ручки и ножки, оккупировав полкровати. Элина улыбнулась, поправила ему одеяло, поцеловала в щёчку.
— Спи, мой хороший, — шепнула она. — Мама рядом. Никому не даст тебя в обиду.
Она закрыла глаза.
В комнате было тихо. Только тикали часы на кухне да где-то далеко лаяла собака.
Элина не знала, что в этот момент Гриша сидел в машине у Артёма во дворе и смотрел на тёмный экран телефона. Набирал её номер — и стирал. Набирал — и стирал.
Он тоже боялся.