Я одержим твоим запястьем[Закончен]

С того случая на кухне прошла неделя, и Юнги старается избегать больного на голову Тэхёна, вместе с тем приходят новые проблемы, потому что так же, но невольно, Мин начинает шарахаться и от Пака. На вопрос Чимина: «я приду сегодня ночью?», Юнги лишь вяло мямлит: «я немного устал и хочу выспаться», а затем быстро сбегает, дабы избежать этого разочарования в глазах младшего. Он почему-то так же избегает случаев, чтобы оставаться с Паком наедине, потому что тот его до одури пугает.

Юнги снова трусит.

Ему блядски страшно, потому что Тэхён-а прав — без секса далеко не уедешь. Чимин сам в последнее время яро намекает старшему на него. Об этом свидетельствует то, с какой жадностью младший впивается ладонями в задницу Мина во время поцелуя, — до такой степени, что остаются отметины. Также то отвратительное, что неделю назад Пак вытворил ранним утром — явный показатель того, что он порядком заинтересован миновой задницей и её внутренней стороной. А ещё Чимин может подолгу просто смотреть на задницу Юнги, прикусывая губу и о чём-то непрерывно думая, и откуда Мину вообще знать, что младший не поимел его в своих мыслях уже сотни раз? Чем это всё не намёки?

От этого всего у старшего начинает дрожать всё нутро, все ниточки нервных окончаний напрягаются и подсознание оккупирует таких размеров страх, что проще убиться о ближайшую стену, чем избавиться от него. «Ты боишься быть тем, кто ты есть», — твердит Юнги сам себе день изо дня. «Не_ёбаный трус», — практически шипит он с раздражением, но продолжает упорно пугать себя мыслью обо всём этом.

Юнги даже не знает, чего конкретно боится:

— Боли? Определённо нет;

— Смущения? Они мастурбируют друг другу почти каждую ночь, и Юнги изучил каждый сантиметр чиминова члена собственными пальцами, потому что касается его чаще, чем своего, о чём вообще речь;

— Моральных принципов? Тоже нет;

— Потерять то особенное и томительное, что есть в их отношениях? Может быть;

— Разочаровать Чимина, вследствие чего он потеряет свой интерес к этим недоотношениям? Возможно;

— Того, что Пак может просто потерять интерес? Да.

Но вместе с тем испытывать такого рода страх — это вполне себе нормально. Когда его осознаёшь, то сможешь ему сопротивляться и искать какой-то выход. И выход явно не заключается в очередном игнорировании Пак Чимина, потому что последнее, чего хочет Юнги — причинять младшему очередные отрицательные эмоции. А когда Пак с грустью и волнением в глазах спрашивает, почему Юнги его избегает, то сердце больно сжимается, заставляя бояться в разысильнее. Мин думает, что вообще вся жизнь — страшная. В ней есть много всего хорошего, и она может по-разному сложиться, но она именно страшная. Юнги многого может не знать заранее: не знать себя, не знать, что ошибается, не знать цену своих поступков. Он постфактум всё-таки что-то понимает о своих предыдущих поступках. Спрашивает себя много раз: «а чего я тогда об этом не подумал?» А потом сам же и отвечает: «а ты и не мог подумать, у тебя не было для этого мозгов или чувств.»

А теперь есть.

Поэтому Юнги решается поговорить на пугающую его тему с Чимином, под вечер возвращаясь из студии Намджун-хёна. Там думается даже лучше, чем в своей, но задница, оторванная от кресла, уже горит от продолжительного нихуянеделания.

Когда Мин заходит в зал, одёргивая толстовку, то обнаруживает весьма занимательную картину: двое младших сидят на диване. Тэхён, хихикая, лезет под футболку Чимина, пытаясь достать до груди. Пак же в свою очередь закатывается звонким хохотом, пытаясь выкрутиться из цепкой хватки.

— Какого хуя? — Не своим голосом шипит Юнги, сжимая челюсть и кулаки. В этот момент хотелось одного: убивать.

— Хён! — Чимин улыбается ещё шире, его глаз почти не видно, а щёки-то румяные. Сука. Юнги готов зарычать от ярости и переломать шеи всем живым существам в радиусе мили. — Да отвали ты уже.

Тэхён отстраняется, бросает мимолётный взгляд в сторону старшего, нахально улыбаясь, и Юнги балансирует на краю того, чтоб не раскрошить эти его белые зубы своими кулаками.

— Наконец-то вернулся. Я тебя ждал, сообщениями завалил, — Чимин продолжает ярко улыбаться, надвигаясь на Мина.

— Я, блять, вижу, как ты ждёшь, — словно дворовый одичалый кот шипит Мин, хватая младшего за запястье. — Пошли.

— Хэй, что-то случилось? — Светловолосый хлопает своими ресницами, растерянно глядя на Мина, пока тот тащит его к двери своей комнаты. — Ты злишься? Если это из-за Тэхён-и, то этот идиот начал нести какой-то бред про соски и пытаться меня за них потрогать, щекоча.

— Похуй, — цедит через сжатые зубы Мин, грубо проталкивая Чимина в дверной проём, словно мешок с мукой или сахаром.

— Ты чего? — Чимин продолжает хлопать своими ахуительно-прекрасными глазищами, когда Юнги понимает, что на младшем слишком обтягивающая футболка. Сглатывает и злится ещё сильнее. — Всё в порядке?

— Ахуенно, — по-прежнему шипит старший, защёлкивая шпингалет на двери своей комнаты, затем быстро стягивает толстовку и сглатывает.

— Что ты делаешь? — Чимин не совсем понимает, хмурит брови с какой-то опаской, наблюдая за действиями Юнги.

Мин молчит, расстёгивает поспешно ремень на джинсах, из-за худых ног они сами скатываются вниз, падая на пол. Теперь громко сглатывает уже Чимин. Юнги решает не опускать глаза перед страхом — и тогда страх отступит, поэтому ложится на живот и задушено просит:

— Трахни меня.

Глаза Чимина становятся округлой формы, как те сахарные печеньки, что он так любит. Он, кажется, оцепенел на половину минуты, тогда Юнги, перебарывая бьющуюся под кадыком панику, вновь шипит:

— Выеби меня уже, Чимин.

— Хён, я н-не понимаю, что ты такое го-

— Блять, Пак, ты оглох? Достань свой член и поимей меня, что непонятного? — Уже более раздражённо требует Юнги, устремляя свой туманный взгляд на растерянного Пака, весь вид которого кричит о том, что он готов сбежать через несколько мгновений.

— Ты с-серьёзно? — Чимин почему-то заикается, а Мин отмечает, что Чимин как бы ещё ни разу не заикался за всё время, что они знакомы.

— Нет, это я шутки такие шучу, — меж губ вылетает нервный смешок, когда до мозга доходит осознание, что сейчас будет происходить. — Почему ты не смеёшься?

Юнги вдруг «ойкает» от неожиданности, потому что Чимин довольно быстро оказывается у кровати, хватая старшего за голые плечи и резко переворачивая с живота на спину, шепча себе под нос что-то вроде: «хочу видеть твоё лицо». Он практически въедается в миновы губы, вскарабкиваясь и нависая сверху между охотно раздвинутых стройных ног. Поцелуй остервенелый, Мин практически теряется в нём, жадно ощупывая мускулистое тело трясущимися ладонями. Пальцы Юнги созданы, чтобы играть на пианино, нервах и рёбрах Чимина, которые он уже давно изучил вдоль и поперёк, но каждый раз — будто первый.

Когда Пак выцеловывает шею, Юнги загнанно дышит, потому что чувствует, что их тела начинают сливаться не только физически, но и душевно.

— Блять, — прерываясь, мямлит Чимин, водя носом по миновой выпирающей ключице, едва
удерживаясь, чтобы не прикусить красивую косточку, обтянутую белой кожей, — пока не поздно — останови меня.
Уже очень давно поздно. Тогда, когда Чимин впервые коснулся миновых запястий в супермаркете, было ещё не поздно, а теперь всё. Теперь некуда возвращаться.

Юнги лезет рукой за резинку пижамных серых штанов, затем боксеров, слегка спуская и то, и другое. Накрывает тёплой бледной ладонью затвердевший член, плавно проходясь по всей длине одним медленным смакующим движением. Чимин давится воздухом, но вместе с тем оглаживает миново плечо ладонью, ведет вниз, по руке, сжимает запястье, кисть с длинными пальцами, обхватывающими его собственный член, и толкается в неё, стиснув зубы. У Юнги тем временем мандраж. Он смотрит на пальцы, смыкающиеся на его запястье, и тело буквально трясётся. Он готов кончить прямо сейчас.

Юнги стонет. Чимин просто сжимает его запястье, толкаясь в руку с полу-хрипом-стоном, а он стонет, как последняя блядь. Становится стыдно от своих стонов, жалких каких-то, неправильных. Умоляющих. Стыдно за слабость, легко читаемую по мутному взгляду из-под опущенных ресниц. Стыдно за румянец на щеках. За всё стыдно, но вместе с тем — ахуенно-прекрасно.

Дрожа, Юнги достаёт давно купленные презервативы и тюбик смазки на водной основе из прикроватной тумбочки. Страхи — это слишком мало для Юнги. Чимин — это слишком много для Юнги. Но он берёт его всего, принимает его пальцы, истекающие холодной смазкой. Принимает жжение и дискомфорт. Дрожит, когда чиминов язык собирает слёзы с уголков глаз, скользит по виску. Проходит некоторое время, и Юнги ломается, когда Чимин давит головкой на вход и двигается после осипшего «в норме?» и надломленного, едва слышного «да» в ответ. Юнги никогда не был в норме, поэтому можно считать, что да.

Да.

Воздух для обоих становится слишком плотным, тяжёлым и увесистым, дышать нет никакой возможности. Юнги дышит Чимином. Тянет его к себе, окольцовывает шею, давит на затылок, прижимаясь своими губами к чужим, — по сути, тоже своим, — пухлым губам, и практически проглатывает стон младшего, больше похожий на рычание.

Движение. Много движения. Одно лишь движение. Становится рваным, порывистым, Юнги ощущает, как скатывается о мокрую спину смятое покрывало. Как мягкая чиминова ладонь скользит между лопаток вниз, к зацелованной за эти недели пояснице, двигая старшего ближе, в разы теснее. Глубже. Юнги и не сопротивляется, потому что Чимина так ахуенно много внутри во всех возможных смыслах, что, кажется, будто собственное тело состоит из Чимина целиком и полностью.

Чимин дышит Юнги. Они буквально срастаются в одно, когда Юнги рвано всхлипывает, откидывается на спину и до хруста переламывается в пояснице, крупно дрожа всем телом и сплетая такие же дрожащие пальцы рук с чиминовыми у себя над головой. По телу Чимина проходит ощутимая дрожь, когда он делает два резких толчка, добивая Юнги тем, что задевает простату ещё пару раз. Закрепляя, он валится на Мина, будто парализованный, едва дышит сбито. Юнги чувствует сладкую негу телом, чиминову млеющую улыбку щекой и тоже расслабленно улыбается на выдохе.

Получилось… ахуенно.

Тэхён, прилипший ухом к двери, издаёт победный «йас-с-с».