11. Сладость.
Мы поднялись в пентхаус, и тяжёлая дверь закрылась за нами, окончательно отсекая шумный город. Воздух внутри был прохладным и неподвижным.
Валерио, не говоря ни слова, прошёл в гостиную и с привычной, небрежной эффективностью снял с себя рубашку, бросив её на спинку дивана, затем расстегнул и скинул брюки, оставаясь лишь в тёмных трусах. Его тело, освещённое мягким светом ламп, было знакомой картиной — мускулистое, покрытое татуировками, воплощение силы и контроля.
Я стояла у входа, наблюдая за ним, и чувствовала, как внутри всё замерло в странном ожидании. Адреналин окончательно улёгся, оставив после себя лёгкую дрожь и щемящее чувство незавершённости.
Весь этот безумный день, кульминацией которого стал мой побег к нему, требовал какой-то точки.
Хотя бы формальной.
— Валерио, — тихо произнесла я, привлекая его внимание.
Он повернул голову, его взгляд был усталым, но внимательным.
— А ужин? — спросила я, чувствуя, как звучит глупо после всего, что произошло.
Он не ответил сразу, просто смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.
Я нахмурилась, скрестив руки на груди, пытаясь придать своим словам больше веса.
— У меня, как бы, всё ещё день рождения. Или ты забыл?
Уголок его губ дрогнул, и на его лице появилась тень той самой, хитрой, почти нежной улыбки, которая всегда сбивала меня с толку.
— Будет тебе ужин, мятежная принцесса, — произнёс он, и его голос приобрёл бархатистые, опасные нотки.
Он сделал несколько шагов в мою сторону, но не для того, чтобы сократить дистанцию, а чтобы взять со стола свой телефон.
— Сюда и закажу. Всё самое лучшее. Как полагается имениннице, которая... — он бросил на меня быстрый взгляд, — Только что добровольно вернулась в свою клетку. Надо же это как-то отметить.
Он начал набирать номер, и я поняла, что этот ужин будет не просто едой.
Я отвернулась и подошла к панорамному окну, глядя на ночной город, который теперь был не просто красивой картинкой, а ареной, где разыгралась одна из самых важных битв в моей жизни. И я, кажется, её выиграла или проиграла.
Разница была уже не так очевидна.
Ужин нам привезли через минут двадцать — бесшумные слуги расставили на столе изысканные блюда, пахнущие пряностями и морем, после чего так же незаметно удалились.
Мы сели друг напротив друга.
Валерио, прежде чем приступить к еде, прошёлся по комнате и щёлкнул выключателями, заливая пентхаус ярким, почти болезненным светом.
Снова эта его маниакальная боязнь темноты, прорывающаяся сквозь железную маску контроля.
Я молча принялась за еду, но тягостная пауза висела в воздухе. Нужно было её разрядить, задать хоть какой-то вектор этому новому, странному сосуществованию.
— И что мы будем делать тут в этом Дубае? — спросила я, откладывая вилку. — Месяц, говоришь?
Он поднял на меня взгляд над бокалом с водой, и в его глазах заплясали знакомые насмешливые огоньки.
— Уже в клетку хочешь? — парировал он, делая небольшой глоток. — Только что вернулась, а уже расписание требуешь.
— Валерио! — я не выдержала и фыркнула, больше от бессилия, чем от злости.
Он отставил бокал и откинулся на спинку стула, его поза стала развязной, а взгляд — откровенно хищным.
— Ну, я тебя потрахаю на яхте, — начал он перечислять с деловым видом, будто оглашая пункты контракта. — Потом на пляже, желательно при луне. Потом в каком-нибудь бутике, в примерочной. Потом тут, на этой кровати, пока не сломается. Потом в лифте, пока едем наверх... — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим смущением. — Может, вообще вертолёт взять и там тебя поиметь? На высоте несколько тысяч метров. Символично, для начала новой жизни.
Несмотря на всю грубость и откровенность его слов, противная, предательская улыбка сама собой сорвалась с моих губ. Я тут же поймала себя на этом и нахмурилась, опустив взгляд в тарелку, чувствуя, как по щекам разливается жар.
Что это было?! Почему его наглый, извращённый план вызвал у меня не отвращение, а улыбку?
— А если по-нормальному? — выдохнула я, всё ещё глядя на салат, словно в нём были ответы на все вопросы.
Он замолчал. Я почувствовала, как его взгляд стал тяжелее, изучающим.
— Что хочешь ты? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Был искренний, хоть и удивлённый, вопрос.
Я подняла на него глаза и на секунду задумалась, позволяя себе помечтать. Не о побеге, не о выживании, а о простых вещах.
— Я хочу... — начала я медленно. — Экскурсии всякие. Посмотреть на старый город, на ту самую золотую мечеть... Погулять по пляжу. Просто походить по магазинам без того, чтобы ты планировал там меня ну, ты понял. Посмотреть шоу фонтанов ещё раз, но уже без... — я запнулась, не решаясь договорить «без того, чтобы ты меня отпускал». — Всё самое нормальное. Как обычные туристы. Ну, почти обычные.
Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Когда я закончила, он несколько секунд молча смотрел на меня, а потом его губы снова тронула лёгкая, почти невидимая улыбка.
— Как обычные туристы, — повторил он, и в его голосе прозвучала тень чего-то, что можно было принять за развлечение. — Ну что ж, мятежная принцесса. Попробуем и твой сценарий. Завтра начнём с твоих экскурсий. А там посмотрим, что из этого выйдет.
— Правда? — вырвалось у меня.
— Правда, — подтвердил он.
Облегчение и какая-то тёплая, почти незнакомая волна благодарности подкатили к горлу.
— Спасибо, — прошептала я, опустив глаза.
— А как тебе мой план сейчас? — его голос приобрёл бархатистый, интимный оттенок. — Ну, исполним один из моих вариантов. Давай прямо сейчас тебя на кровати?
Я вспыхнула, чувствуя, как жар разливается по щекам и шее.
— Валерио, помолчи, — выдохнула я, сжимая салфетку в коленях. — Ты опять всё портишь.
— Порчу? — он притворно-невинно приподнял бровь. — Я лишь хочу увидеть твоё лицо, которое искажается от удовольствия. Особенно когда ты на моём лице, мятежная принцесса. Я лишь для тебя стараюсь.
— Мы вообще-то ужинаем, — попыталась я вернуть хоть каплю здравомыслия в этот абсурдный разговор.
— Тогда давай прямо на столе, — не унимался он, его глаза блестели от азарта. — Я полью тебя каким-нибудь соусом... Закажу, допустим, мёд. А потом вылижу тебя полностью, хочешь? Это будет моим подарком на день рождения. Гораздо оригинальнее шоппинга.
— Валерио, — прошептала я, замотав головой, одновременно испытывая и смущение, и странное, предательское возбуждение от его наглости. — У тебя есть план без секса? Ну, что-то нормальное?
Он сделал задумчивое лицо, постучав пальцами по столу.
— Минет.
— Валерио! — взвизгнула я от возмущения, шлёпая ладонью по столу.
— Анна! — передразнил он меня, с наслаждением копируя мой возмущённый тон, и расхохотался — громко, искренне, его смех оглушительно прозвучал в стерильной тишине пентхауса.
И вот тогда, глядя на него, на этого невыносимого, опасного, непредсказуемого человека, который только что подарил мне свободу и тут же предложил покрыть меня мёдом, я не смогла сдержать улыбку. Слабую, сбитую с толку, но настоящую.
Это был сумасшедший дом, но это был мой сумасшедший дом.
И впервые за долгое время я почувствовала, что могу в этом безумии не просто выживать, а жить.
— Ладно. Давай мёд, — вырвалось у меня, и я тут же окаменела, ощущая, как слова, словно раскалённые угли, обжигают губы. Вернуть их было уже невозможно.
В его глазах вспыхнул настоящий огонь — смесь торжества, дикого азарта и той самой одержимости. Он не сказал ни слова, лишь резко схватил свой телефон, быстрым движением большого пальца набрал номер.
Я сидела, чувствуя, как по всему телу разливается жгучая волна краски. Щёки, шея, грудь — всё пылало.
Я, почти не осознавая своих действий, потянулась к пульту и включила кондиционер на полную мощность, пытаясь охладить не столько воздух, сколько своё разгорячённое тело и смущение.
Мы молча ждали. Напряжение нарастало с каждой секундой, оно было почти осязаемым, как предгрозовая тишина. Он не сводил с меня взгляда, и в его молчаливом ожидании было больше власти, чем в любых его словах.
Через несколько минут в пентхаус вошёл один из его людей с небольшой, но изящной стеклянной баночкой в руках. Он молча поставил её на стол и так же бесшумно удалился. Валерио медленно подошёл к столу, взял баночку и покрутил её в руках, разглядывая золотистую, густую жидкость на свету. Затем его взгляд снова упал на меня.
Он подошёл ко мне, его шаги были бесшумными и плавными, как у хищника. Он обхватил мою талию одной рукой, притягивая меня к себе так, что наши тела соприкоснулись. Вторая его рука с банкой мёда опустилась вдоль тела. Он наклонился, и его губы грубо, но властно прижались к моим в поцелуе, который был одновременно и обещанием, и наказанием за мою дерзость, и началом чего-то нового, странного и пугающе желанного.
Он взял меня за талию и повёл в спальню, его шаги были быстрыми и решительными. В воздухе витал сладкий, тягучий запах мёда, смешанный с его дорогим парфюмом, создавая дурманящую, опасную атмосферу. Он не говорил ни слова.
Войдя в комнату, он без лишних церемоний положил меня на широкую кровать, покрытую шёлковым бельём. Его пальцы принялись расстёгивать мою одежду, движения были ловкими и неторопливыми, будто он разворачивал долгожданный подарок. Каждому освобождённому участку кожи он посвящал влажный, горячий поцелуй — ключица, плечо, изгиб между грудями. Его губы обжигали, оставляя на коже невидимые следы, куда более глубокие, чем любые татуировки.
Пока он раздевал меня, его собственная одежда падала на пол с той же небрежной скоростью. Вскоре мы были оба обнажены под холодным светом люстры, и контраст между прохладным воздухом и жаром наших тел заставлял кожу покрываться мурашками.
Тогда он взял со столика баночку мёда. Стекло было холодным в его руке. Он открыл её, и густой, золотистый поток медленно, почти церемонно, полился на мою грудь.
Я вздрогнула, когда прохладная, липкая сладость коснулась кожи, особенно чувствительного соска.
Валерио не заставил себя ждать. Он наклонился, и его язык, тёплый и шершавый, провёл по моей коже, собирая сладкие капли. Он двигался от нижних рёбер вверх, неспешно, наслаждаясь процессом, как гурман, смакующий изысканное блюдо. Когда он добрался до соска, его рот сомкнулся вокруг него, а язык принялся яростно стимулировать напряжённый бугорок.
Я непроизвольно выгнулась, глухой стон вырвался из груди, когда он слегка оттянул сосок зубами. Одновременно с этим его пальцы, скользкие от мёда, нашли мою промежность и принялись поглаживать её, сначала легко, почти нежно, затем всё настойчивее, проникая глубже, раздвигая складки, находя те самые точки, что заставляли моё тело трепетать и предательски отзываться на его прикосновения, несмотря на весь страх и ненависть. В этот момент не было ни тюремщика, ни пленницы. Была лишь животная, всепоглощающая физиология и та тёмная, извращённая связь, что превращала насилие в страсть, а боль — в невыносимое, позорное наслаждение.
Он не останавливался на достигнутом. Взяв баночку с мёдом, он провёл от моего соска вниз, по животу, до самой промежности густую, золотистую дорожку. Я зажмурилась, чувствуя, как прохладная сладость растекается по коже, смешиваясь с жаром, исходящим от тела.
Он спускался вниз, следуя за этой липкой тропой. Его язык, горячий и влажный, скользил по моей коже, тщательно вылизывая каждую каплю. Ощущения были сюрреалистичными — леденящая прохлада мёда и обжигающий жар его рта, грубая сила и в то же время поразительная нежность его движений. Инстинктивно, мои ноги раздвинулись шире, предоставляя ему полный доступ, приглашая его глубже в этот мучительный, сладкий хаос.
Тогда он снова поднял баночку и капнул одну, единственную, густую каплю мёда прямо на мой клитор. Я резко вздрогнула от внезапного контакта прохладной жидкости с гиперчувствительным бугорком. Но у меня не было времени на адаптацию. Его лицо уже погрузилось между моих ног, а язык — ловкий, настойчивый и безжалостный — принялся за работу.
Он водил им по всем складкам, вырисовывая сложные узоры, смакуя смесь моих собственных выделений и сладкого мёда. Каждое движение было медленным, осознанным, полным наслаждения и абсолютной власти надо мной и моими реакциями. Когда его язык снова и снова пролетал над клитором, задевая его кончиком, по моему телу прокатывались судорожные волны удовольствия.
Я не могла сдержать низкий, сдавленный стон, когда он укусил мой клитор — не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы послать резкий, электрический разряд прямо в основание позвоночника. Моё тело выгнулось на кровати, а руки сами собой впились в его густые тёмные волосы, не пытаясь оттолкнуть, а, наоборот, притягивая его ближе, глубже, теряя последние остатки контроля в этом оглушительном вихре ощущений.
Он вылизывал меня с методичным, почти научным тщанием, и стоны лились из моего рта непрерывной, сдавленной рекой. Я уже не пыталась их сдерживать — в этом не было смысла. Каждый нерв в моём теле был натянут как струна, а кончики пальцев на ногах сводило от переизбытка ощущений, будто по ним пускали лёгкие электрические разряды.
Не отрываясь, он снова поднёс баночку и вылил на мою промежность новую порцию мёда — больше, гуще. Золотистая масса растеклась, попала на внутреннюю поверхность бёдер, и он тут же принялся вылизывать и её, расширяя территорию, будто помечая меня своей сладкой меткой. Он не добавлял пальцев, не пытался проникнуть внутрь — только язык. Только эта бесконечная, изматывающая стимуляция поверхности.
Затем он обеими руками раздвинул мои ноги ещё шире, почти до предела, обнажая меня полностью. Его захват был твёрдым, властным. И тогда его язык сменил тактику. Он перестал блуждать и сконцентрировался исключительно на моём клиторе. Плотью языка он водил по нему быстрыми, вибрирующими движениями, затем задерживался, сжимая его губами и слегка посасывая. Волны удовольствия стали уже не просто волнами, а сплошным, нарастающим цунами, готовым вот-вот обрушиться и смыть всё на своём пути. Воздух свистел в лёгких на каждом прерывистом вдохе, а мир сузился до тёмной головы между моих ног и невыносимого, сладкого напряжения внизу живота.
Я кончила с громким, срывающимся стоном, выгнувшись так, что спина оторвалась от матраса. Моё тело взорвалось волной спазмирующего, ослепительного удовольствия, которое выжгло из головы все мысли. Инстинктивно, мои ноги сомкнулись на его голове, сжимая её бёдрами в судорожном объятии, пытаясь хоть как-то сдержать невыносимую интенсивность ощущений.
Но он не остановился.
В тот самый миг, когда пик удовольствия должен был пойти на спад, его язык с новой, удвоенной силой продолжил свою работу. Он не давал мне передышки, не позволял волне откатиться. Он снова и снова атаковал мой гиперчувствительный клитор, уже болезненно воспалённый от только что пережитого оргазма.
Я дрожала, моё тело содрогалось в серии мелких, непроизвольных конвульсий. Это было слишком. Невыносимо. Слезы выступили на глазах от переизбытка чувств — смеси остаточного наслаждения, шока и почти что боли от продолжающейся стимуляции. Я пыталась отодвинуться, слабо отпихнуть его голову, но его хватка на моих бёдрах была стальной, а его настойчивый язык неумолим.
— Валерио... Хватит... — удалось мне выдохнуть прерывисто, но это прозвучало как жалкая мольба.
Он лишь глубже погрузился в меня, и его низкое, удовлетворённое ворчание отозвалось вибрацией прямо в моём перевозбуждённом теле. Он вёл меня ко второму пику, не спрашивая разрешения, демонстрируя свою абсолютную власть не только над моим телом, но и над самими пределами моего наслаждения. И самое ужасное было то, что моё предательское тело, уже измученное, начинало откликаться на эту пытку, и новая, более слабая, но оттого не менее жгучая волна начинала подниматься из глубин, грозя смыть последние остатки моего сопротивления.
Он откинул баночку с мёдом, и она с глухим стуком покатилась по полу, оставляя за собой липкий след. Выбравшись из тисков моих ног, он резко провёл тыльной стороной ладони по рту, стирая остатки мёда и меня. Его глаза... Господи. Они были налиты кровью, тёмные зрачки расширены до предела, а в их глубине бушевала настоящая буря — первобытное возбуждение, смешанное с той самой всепоглощающей одержимостью, что всегда пугала и притягивала одновременно. Он был на грани, и вид его был одновременно отталкивающим и невероятно сексуальным.
Он грубо лёг на спину, его напряжённый член резко поднялся вверх.
— Садись на меня, — его голос был хриплым, сдавленным желанием. — Побыстрее, Анна.
Моё тело, всё ещё дрожащее и перевозбуждённое от его языка, повиновалось на автомате. Я оседлала его, направляя его член внутрь себя. Он вошёл легко — я была более чем готова.
Едва я опустилась на него полностью, как его руки впились в мои бёдра с такой силой, что наутро, несомненно, останутся синяки. Он не стал ждать, пока я сама найду ритм. Он начал двигать мной сам, используя моё тело как инструмент для своего удовольствия. Его бёдра резко и мощно толкались вверх, вгоняя его в меня ещё глубже, а руками он задавал жёсткий, почти безжалостный темп.
И всё это время он не сводил с меня глаз. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, буравил меня, выискивая каждую тень удовольствия, каждую гримасу на моём лице.
Он наблюдал, как его тело внутри меня заставляет меня терять контроль, и в этом взгляде была не просто страсть, а торжество, обладание и та самая, тёмная радость от того, что даже в этот интимный момент он остаётся хозяином положения.
Я могла лишь держаться за его плечи, пытаясь устоять против этого шквала, и чувствовать, как внутри меня снова начинает нарастать знакомое, неумолимое давление, подпитываемое его яростным, властным ритмом.
Что-то во мне переключилось, и контроль окончательно ускользнул. Разум затуманился густым, тяжёлым облаком чистого ощущения, и тело, уже знающее дорогу, взяло верх над всеми мыслями и страхами.
Я перестала быть пассивной игрушкой в его руках. Мои бёдра сами пришли в движение — я стала двигаться в ответ, находя свой, дикий, неотшлифованный ритм. Я почти полностью поднималась на нём, чувствуя, как он готовится выскользнуть, а затем с силой, от которой перехватывало дух, резко опускалась вниз, принимая его всю его длину.
От этого движения он резко, с сиплым выдохом, выдохнул, и его пальцы впились в мои бёдра ещё сильнее. Это лишь подстегнуло меня. Я стала тереться об него, двигаясь вперёд-назад, находя тот самый угол, который заставлял искры разлетаться по всему телу. Всё быстрее и ещё быстрее.
Моё тело начало дрожать мелкой, частой дрожью, предвестником нового, нарастающего шторма. Валерио не отставал, его мощные толчки снизу идеально попадали в такт моим движениям. Его руки переместились с бёдер на мои ягодицы, сжимая их, шлёпая по коже, и каждый шлепок отдавался новым приступом жгучего возбуждения.
Я откинула голову назад, сдавленно застонала, и в этот момент его рука резко обхватила мою шею. Не чтобы задушить, а чтобы владеть, чтобы контролировать. А потом его палец, пахнущий моим же телом и сладким мёдом, грубо проник мне в рот. Я инстинктивно сжала его губами, а мой язык тут же обвил его, играя с ним, посасывая, отвечая на его грубость своей собственной, дикой отдачей.
Валерио прорычал — низкий, животный, победный звук, вырвавшийся из самой глубины его груди. Его движения стали ещё быстрее, ещё жёстче, почти яростными. Он терял контроль, и мы падали в эту бездну вместе, два безумца, связанные болью, страстью и той невидимой нитью, что навсегда сплела наши судьбы в один тугой, мучительный узел.
Вспышка. Ослепительно-белая, оглушающая, стирающая всё. Не взрыв, а скорее тихий, всепоглощающий коллапс реальности где-то за моими веками. Моё тело изогнулось в неестественной, судорожной дуге, и затряслось в немом, безвоздушном крике, прежде чем из груди вырвался хриплый, срывающийся стон. Оргазм прокатился по мне не волной, а серией бесконечных, разрывающих конвульсий, выжигая изнутри всё, кроме чистого, животного ощущения.
Я забилась в его руках, беспомощно дрожа, моё тело стало слабым и податливым. Но он не дал мне уплыть. Он прижал меня к себе ещё сильнее, почти грубо, его железная хватка на моей спине и шее не ослабла. Он наклонил мою голову и впился в мои губы в поцелуе, который был не нежностью, а продолжением обладания — диким, требовательным, полным вкуса моего собственного удовольствия и его безраздельной власти.
И в этот самый миг, когда мои внутренние мышцы ещё судорожно сжимались вокруг него, его собственное тело напряглось в последнем, мощном толчке. Он вошёл в меня до предела, и я почувствовала, как внутри всё наполняется горячим пульсирующим потоком. Низкий, сдавленный, почти яростный стон вырвался из его губ прямо в мой рот, смешиваясь с моим прерывистым дыханием.
Мы застыли — он, всё ещё глубоко внутри меня, прижимая моё истощённое тело к своему, а я — полностью отданная, разбитая. Белая вспышка медленно отступала, оставляя после себя густой, липкий мрак и оглушительную тишину, нарушаемую лишь нашим тяжёлым, неровным дыханием.
Я уткнулась лбом в его мокрую от пота грудь, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в висках и в горле, отдаваясь глухим стуком во всём теле. По спине, по пояснице, медленно скатывалась капля пота, падая на его кожу. Мир медленно возвращался в фокус, тяжёлый и липкий, как воздух после грозы.
Он лежал неподвижно, его дыхание тоже было частым. Потом одна его рука убрала с моей спины и потянулась к прикроватной тумбочке. Я приподняла голову, смотря сквозь влажные пряди волос, и увидела, как он достаёт оттуда небольшой прозрачный шприц, уже наполненный какой-то бесцветной жидкостью.
Лёгкий, холодный укол страха пронзил остатки блаженного оцепенения.
— Это что? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.
Он даже не взглянул на меня, его внимание было приковано к шприцу.
— Сильное противозачаточное, — коротко бросил он, как если бы объяснял, что это аспирин.
Прежде чем я успела что-либо сказать или отпрянуть, он уверенным, быстрым движением приставил кончик иглы к коже моего бедра, чуть ниже линии бикини.
Я лишь чуть вздрогнула от внезапного укола, а затем почувствовала маленькое, но отчётливое жжение, когда он медленно вводил субстанцию мне под кожу.
Это было не больно, но невероятно унизительно.
Столь интимный момент, кульминация животной страсти, и вот он завершался таким вот холодным, медицинским актом, напоминающим, что я — всего лишь объект, чьё тело нужно контролировать.
Он вынул иглу и швырнул пустой шприц обратно в ящик тумбочки с лёгким щелчком. На моём бедре осталась крошечная капелька крови, которую он грубо стёр краем простыни.
Никаких вопросов. Никаких обсуждений.
Он снова установил свои правила, напомнив мне о моём месте и о моём, даже в момент наибольшего физического слияния.
И я лежала, прижавшись к нему, чувствуя, как жжение в бедре медленно стихает, оставляя после себя горький привкус реальности, куда более едкий, чем любой мёд.