Шторы

В детстве я часто думал о смерти. В моей маленькой голове не могло уложиться, что человек может перестать дышать, закрыть глаза и никогда их больше не открыть. Я не понимал этого процесса, сколько бы раз мне не объясняли родители, я продолжал приставать к ним с этим вопросом:  Что же такое смерть? И если бы моя мать, на которую обычно мой отец складывал ответственность за ответы на неудобные вопросы, не путала меня рассказами о потустороннем мире, о переселении душ и естественно рассказами о рае и аде, я бы понял все куда быстрее. Больше всего мне не нравилось такое объяснение: человек просто навсегда засыпает. Ну не укладывалось в моей маленькой голове, как человек может навечно уснуть. Ведь если ты уснул, то должен проснуться. 

Моя одержимость в какой-то момента стала настолько велика, что я забрасывал подобными вопросами всех взрослых, которые только встречались мне на жизненном пути, от родительских друзей до парикмахеров и продавцов в магазине, которые подходили ко мне думая, что я потерялся. Представляю сейчас их удивление. Мне бы и самому, столкнись я с таким мальцом, стало бы не по себе. Моей же ошибкой было то, что я спросил о том, что же такое смерть у папиного начальника, который пришел к нам как-то на обед, в присутствии еще двоих детей, близнецов, примерно моего возраста, может чуть-чуть постарше. Помню как мать, уронив стручок спаржи прямо на белую скатерть, начала извиняться и поспешно вывела меня из гостиной. А потом меня отправили в комнату и оставили без десерта. Уже тогда началось мое обучение азам вселенской несправедливости. Вдобавок ко всему, родители, поговорив с этим начальником, который, кстати, узнал все ответы о смерти всего через пару лет, он отравился и скорее всего ему кто-то помог, но дело это так и осталось висеть, по его совету отправили меня к детскому психологу. Все что я помню о терапии это большую родинку на щеке моего психолога и запах одеколона, который если я услышу еще раз, точно узнаю. Да и ходил я туда всего пару раз, бабушка, узнав, что меня отправили к мозгоправу, устроила такой скандал, что родители были вынуждены отказаться от услуг врача. И он кстати тоже не смог ответить на мои вопросы, увиливая от ответа, он подсовывал цветные карандаши с бумагой и просил что-то срочно нарисовать или того хуже затыкал меня леденцами на палочке. Не то чтобы я намекал на количество съеденных мною леденцов, служившими кляпами, но на некоторых зубах у меня чудесным образом появился кариес. 

Уже в детстве я разочаровался во взрослых. За исключением одного человека – бабушки. После того скандала, который она устроила прямо на приеме у психолога, как метеор ворвавшись в комнату, сметая всех секретарш, которые стояли у нее на пути, она забрала меня к себе домой. И там под стук швейной машинки, она ответила на все мучавшие меня вопросы. Рассказала все что знала, без утайки, мы обсудили с ней все, и тогда я узнал, что дедушка мой умер от инфаркта. С того самого дня вопросы эти больше не бередили мою детскую голову. 

Уже потом, повзрослев, я начал думать о том, чем же был вызван этот  нездоровый интерес. И пришел лишь к одному возможному выводу. Во всем были виноваты пирожные. Я до сих пор вспоминаю о них с неким ужасом. 

Недалеко от нашего дома находился рынок, и я всегда с удовольствием ходил с мамой туда за покупками. Самый обычный рынок, где продавались в основном овощи, фрукты и конечно же всевозможная свежая рыба, которую ловили не переставая буквально в нескольких километрах от того места. Жены местных рыбаков то и дело ругались друг с другом сами того не осознавая, создавая неповторимую мелодию. А мне, ребенку, эти крики казались очень страшными и опасными, поэтому частенько я начинал плакать, как только мы приходили туда. И вот тогда моя мама, чтобы успокоить меня купила в небольшой лавке со сладостями пирожное, небольшой бисквит в форме милой собачки. 

Каких только зверей там не было, но я долго думая выбрал именно ее. Сделана она была, конечно, хорошо, в детской голове даже слишком реалистично. Только вот в чем была проблема, я не мог съесть это пирожное. Я пытался подобраться и с одной стороны и с другой, но я не мог, мне предстояло откусить лапу этой собачки или даже голову. Мама говорила, что я долго смотрел на это пирожное, и не мог притронуться к нему. Но это сладкое лакомство так и манило меня и, зажмурив посильнее глаза, я откусил этой собачке голову. Из образовавшейся дыры потекло красное вишневое варенье. Я считаю, это был довольно неудачный выбор начинки. Как же я тогда испугался. Я знал, что если порежешься, пойдет кровь и тут, откусив голову, из него потекло что-то красное.  

Сколько таких бедных зверей я расчленил! Но теперь я оставлял голову на потом, начинал с лапок, где обычно начинки не было, и смотрел на одноногого зверя, у которого неизменно на лице сияла улыбка. Мне нравилось по кусочку откусывать от головы и наблюдать как начинка, вариаций которых было всего три – вишневая, шоколадная и ванильная, больше всего мне, конечно, нравилась именно вишневая, растекается по месту укуса. Но я не обсуждал свои наблюдения с матерью, я был уверен в том, что делаю что-то неправильное, и она меня обязательно накажет, и больше не будет покупать мне эти пирожные. Этого я допустить не мог. Но от меня, как и многого в жизни, это не зависело. Поле смерти бабушки, мы переехали, рынок сменился на огромный супермаркет рядом с новым домом, и ходить за продуктами я уже не хотел. Но бывало по ночам, лежа в новой кровати с новым видом за окном, я думал об этих пирожных и впервые в жизни скучал о прошлом.

Неожиданно все вдруг изменилось. И моя жизнь осталась где-то там, в городе пропахшим рыбой. Все было новое – школа, друзья, одежда, дом и даже мне иногда казалось семья. Я даже сам начинал замечать, как меняюсь и зеркало каждый раз показывало мне незнакомца, с которым долгое время у меня не получилось подружиться. Я не знал как начать с ним разговор, мы часами пялились друг на друга не находя слов. А потом я начал говорить с ним на бумаге. И мы даже нашли общий язык. Я часами разговаривал с ним, узнавал его, он казался неплохим парнем, доверял мне свои секреты. За пару месяцев я исписал три толстых ежедневника, которые лежали в папином столе без дела, он даже не заметил их пропажи. С каждым разом предложения становились длиннее, слов находилось больше, и чувствовал я себя раскованнее. Но это было лишь на бумаге. На деле же я кроме школы никуда не выходил, мне было куда интереснее в компании своего мистического друга по переписке, чем со сверстниками. Это настораживало моих родителей, людей постоянных на виду, папа был главой компании, чем она занималась, я так до сих пор и не понял, а мама была просто его женой. Она часто проводила приемы в нашем доме и это была ее основная работа, помимо того чтобы постоянно выглядеть красиво и подходить к костюму мужа, который она же и выбирала. Работа аксессуаром отнимала у нее много сил. 

Да и брат был гордостью семьи, спортсмен, отличник, новая подружка каждую неделю. В общем, мои родители решили, что я дефектный. Я уловил именно эти слова из их разговора на кухне как-то ночью. Я тогда не знал что это слово означало, но, даже не подумав о том что слово это несет негативный смысл, я с гордостью называл себя дефектным. Пока одна учительница в школе не объяснила мне истинное значение. Я ей конечно не поверил. Но перепроверив несколько раз в толстом словаре, который непонятно откуда взялся в нашем доме, больше отрицать я этого не мог. Также как и молчать. И в тот же день, сидя за столом и обсуждая очередные успехи моего старшего брата в математике, когда очередь дошла до меня, я гордо заявил что узнал кое-что новое – то, что я оказывается дефектный. Мама в тот вечер так и не донесла последнюю ложку рагу до рта.

 Однако вместо извинений или хотя бы оправданий, я получил хорошую отцовскую оплеуху. И как в прошлый раз меня отправили к психологу. Это было единственным решением всех проблем по мнению напуганных взрослых. Но в этот раз терапия в какой-то степени пошла мне, как сказала мама ,на пользу. У меня появились друзья, даже первая девушка. Я больше не общался с тем мальчишкой, который ждал меня в зеркале, не писал ему, даже наоборот я пошел на крайние меры, я выкинул эти дневники, предварительно раскрасив каждую страницу черной краской. Больше я к нему не возвращался.

И теперь я здесь. Лежу в холодной воде, в грязной ванне, в не менее грязной халупе. А в голове всплывают картинки из прошлого, такие далекие, казалось бы, из чужой жизни. Я пытался избавиться от них, но словно вода, в которой я лежу, они окутали меня, я потихоньку тону. 

Если так подумать, я всю жизнь принимал неправильные решения. Но больше всего я жалею именно о том, когда я позволил своим родителям убедить меня в своей дефектности и исправить, то чего на самом деле не было. Я был так виноват перед тем маленьким мальчиком. Я нанес ему смертельную рану и все это время лишь оттягивал конец. 

Перед тем как прийти сюда, я выполнил все, что должен был. Отдраил комнату, перестелил постель, заправил кровать Сакуры, подготовил комнату для нового жильца. Свои скудные пожитки я собрал в мешок, который нашел в кладовке. В одном только этом небольшом мешке уместилась вся моя тридцатилетняя жизнь: пара вещей, ноутбук, книга Русского, единственная и последняя рукопись, к которой я имею довольно косвенное отношение, я не хотел ее класть к остальным вещам, но с ней надо было что-то сделать, и папина куртка. Я долго думал о том, что же с ней сделать. Это была единственная действительно дорогая вещь, поэтому после того как я закончил с упаковкой, рядом я положил клочок бумажки, написав самым понятным почерком на который был только способен, чтобы Окурок отправил этот мешок моим родителям, он был единственным кто хоть как-то дружил с почтой, Бад и вовсе боялся подобных мест.

Я оставил на кухонном столе все накопленные деньги, включая заначку из папиной куртки, они больше не нужны, да и получилось их совсем немного, кому-нибудь да пригодится.

В последний раз я сходил к Тушенке. Цветы, которые перед своим уходом оставила Сакура, засохли, и могилка ее выглядела очень уж жалко. Я нарвал маленький букет, размером с эту облезлую кошку и положил рядом с засохшим венком. Было в этом что-то символическое, какая-то тайна, которую я не мог разгадать. Сидя на холодной земле, рядом с Тушенкой я невольно начал вспоминать свою подругу. Неземной цвет ее волос, почти просвечивающую кожу и редкую улыбку, которой она меня иногда одаривала. Я был счастливчиком, в этом нет сомнений. Все чего мне хотелось это увидеть ее еще раз, хотя бы издалека. Увидеть, как она проходит где-то рядом своей голубиной походкой, которую я считал очаровательной. И даже просто ее тени на земле мне было бы достаточно.

Вернувшись в дом, я нараспашку открыл все окна. Легкий ветерок сразу же забежал в гости. Лучи солнца падали на пол, освещая разноцветные кляксы, оставшиеся от Окурка. Его потрепанная палатка все еще стояла в углу, словно провинившийся ребенок, такой жалкий у нее был вид. Вдруг я вспомнил, что никогда раньше не был внутри этой палатки. Я с трудом залез туда, тело не слушалось меня, болезнь все еще не отступила и, закрыв глаза, лег на спину. Здесь оказывается не так уж и тесно, как я предполагал. Не настолько чтобы Окурок здесь мог спокойной спать, но мне было в самый раз. Да и ему тоже, поэтому мои суждения неверны. С закрытыми глазами мир ощущается иначе. Когда лежишь так долго, кажется, душа вылетает из тела, и ты просто паришь над землей. Вдруг сразу слышится то, что обычно остается незаметным. Слышно как на кухне гудит старый холодильник, капает этот чертов кран в ванной, в подъезде раздаются тяжелые шаги, и грохочет железная входная дверь, снаружи под звуки ветра танцуют деревья, шелестят своими листьями в такт мелодии, временами слышится мышиный писк. Весь этот набор звуков сопровождается битом, который создает кровь, пульсирующая в висках.  

   Когда я открыл глаза, на «потолке» палатки что-то висело. Зрение обманывало, пришлось долго пялится в одну точку, чтобы разобрать, что же это такое. Это был набросок для картины. С той самой ночи, когда мы все сидели, собравшись в круг у воображаемого костра. Лица не были прорисованы, лишь позы и силуэты, но я знал, кто есть кто. И вот я увидел Сакуру. Как и хотел. Ее рисунок, даже такой куда лучше, чем такая желаемая тень. Это был прекрасный рисунок.

      Писать что-либо для своих друзей я не хотел и не видел в этом особого смысла. Оправдываться я не любил, это не входило в мои привычки, если уж я что-то делаю, то делаю это обдуманно и осознанно. Я хочу уйти не слышно, просто раствориться в этой холодной ванне, но, к сожалению, этого у меня не получится. Я понимал. Я все понимал. Но мое время закончилось, я проиграл, а проигрывать с достоинством я умел. И на самом деле я просто устал. Сил не было даже на собственные уговоры. Словно кто-то повернул выключатель где-то там внутри, перевел его в состояние отключения всех моих чувств. Я просто ничего не хотел.

Сегодня жар поднялся не шуточный, я чувствовал, как деревня сгорела почти до тла, догорали последние бревна, уже почти ничего не осталось. Холодная вода остужала пылающее тело, но внутренний пожар не был ей подвластен. Капающий кран действовал на нервы, за столько лет мы так его и не починили. Только если бы... Так много этих «если» крутилось в голове, но какое же это бессмысленное, бесполезное слово. Больше никаких «если».

В руке у меня лежало лезвие, которое я вытащил из-под правой стороны кровати, которая принадлежала Баду. Маленький кусок железа безразлично смотрел на меня, в ожидании каких-нибудь действий. 

Мне не было страшно, когда жгучая боль пронзила мою левую руку. Не было страшно, когда правую руку настигла та же участь. Была лишь только боль и ничего больше. Я чувствовал себя тем пирожным с рынка, истекающим вишневым вареньем. Хотя сердце бешено колотилось. У меня еще оставалось какое-то время. Я затаил дыхание в ожидании. Ничего страшного в этом нет. Все хорошо.

Я снова закрыл в глаза и начал вслушиваться в пустоту, но на этот раз она молчала, лишь чертов кран продолжал капать мне на нервы. Однако через пару минут тишину прервал телефонный звонок. Он казался таким далеким, хотя между нами была лишь тонкая деревянная дверь ванной. Он настойчиво звонил. Мне хотелось встать, ответить, только чтобы он не кричал так громко, но я не мог. Потом неожиданно включился автоответчик, и я услышал, как со мной разговаривает чей-то знакомый голос, но не мог вспомнить чей.

- Химура? Возьми трубку если ты дома, у меня важная новость, - немного помолчав, голос продолжил. Это была Вирджиния. – Мы решили издать твою книгу. У нашего издательства на тебя большие планы. Ты проделал хорошую работу. Я в тебе не ошиблась, мой дорогой. Ты чувствуешь? Твоя жизнь скоро кардинально изменится.

Да, чувствую. Она изменится до неузнаваемости совсем скоро.