1
— Обязательно подружись с кем-нибудь, — сказала мама, когда укутывала мою шею шарфом и застёгивала молнию маленькой зелёной с красными полосками куртки.
— Хорошо, — наверное, мои губы едва можно было видеть из-под шерстяного колючего безумия, что царапало кожу, но дарило тепло.
— Напомни мне, Тэхёна, как ты должен обращаться к старшим?
— С уважением.
— А с другими детьми?
— Я должен вести себя хорошо.
— Умничка, — мама чмокнула мою макушку через пушистую шапку и улыбнулась, разглядывая с головы до ног. Её глаза почему-то заслезились. Возможно, весь мой вид слишком умилял мягкосердечную добрую женщину, а я тогда был похож на пингвина, который с трудом мог двигаться на своих маленьких ножках, ещё и круглые глаза, которые всегда словно бы выражали удивление. Таким я был. И мне было три годика.
В детском садике мне так и не удалось найти близких друзей, и даже не знаю, что именно стало на то причиной: моя ли отчуждённость, непринятие других в собственный мир или непонимание остальных. Участь белой вороны меня не постигла, но и душой компании малолеток стать не удосужилось.
Родители пытались сделать всё, что могли, чтобы исправить ситуацию, записывали меня во всевозможные кружки: спортивный (меня сильно ударили в первый же день, и я поклялся больше туда не возвращаться), пение (мне было скучно, и, пока все тянули ноты, я зевал), балет (можно я не буду комментировать); но ничего из этого не могло изменить меня, потому что я был таким, каким был.
К шести годам я немного вытянулся в росте, мои пухлые щёчки в значительной мере уменьшились. С дружбой всё ещё было плохо, потому что в классе у всех были свои компании, а я никого не знал и стеснялся подойти и просто заговорить. Наверное, в любом коллективе есть такие, как я, которые общаются со всеми в равной степени, и ни с кем не сближаются.
Я не то чтобы завидовал, но иногда мне хотелось, чтобы кто-то стал мне истинным товарищем, которому я смог бы рассказывать о том, чего боюсь и чему радуюсь, с кем мы могли бы играть в разбойников и меняться карточками с покемонами. Иногда мне, действительно, нужен был такой человек...
Осенние краски совсем не радовали меня, и я возвращался из школы один, разгребая перед собой разноцветные листья. Мимо проходили шумные компании, гулко что-то обсуждающие и смеющиеся над шутками друг друга. Я лишь старался не смотреть на них, пытался абстрагироваться от этих потоков счастья. Потому что это было не для меня, и я не был создан для этого.
Люди часто испытывают кризисы в жизни, но страшнее всего, когда кризис случается в семь лет. И когда в семь лет ты задумываешься над такими фундаментальными понятиями, как «что есть друг», «какого моё место в обществе», «есть ли в жизни какое-то особое предназначение, которое не даёт быть как все».
Я вернулся тогда домой, снял обувь и прошёл в зал, где мама утюжила брюки отца.
— Ты вернулся, Тэхёни, — улыбнулась женщина, и я ответил ей слабой улыбкой, — Как прошёл день в школе?
— Хорошо.
Наверное, мама видела по моим глазам, что я немного лгал, и что меня в последнее время многое заботило. Она говорила, что у меня «взрослые глаза» в моём-то возрасте. Возможно, мама была права.
— Тэхёни, включи, пожалуйста телевизор. Хочу, чтобы на фоне что-то играло, а то нудная работа вгоняет меня в сон.
— Хорошо, мам, — я взял пульт и щёлкнул кнопку.
Щёлкнул кнопку и замер.
Там, с экрана нашего маленького телевизора, мне открылось нечто прекрасное.
[Debussy — Clair de Lune]
Тёмный зал и яркий свет на сцене. Громоздкий величавый рояль в центре...
Тонкие пальцы плавно вели по клавишам, извлекая из инструмента мелодию, что, подобно лучу яркого света, осветила бы самый мрачный день. И парень, который сидел за роялем с прямой осанкой, прикрытыми глазами и поджатыми губами, был, казалось, настолько зачарован музыкой, что льётся из-под его рук, что совершенно ушёл из мира реальности. Он был похож на принца в чёрном фраке и с бабочкой на шее. Каждое его движение было произведением искусства... он сам весь был произведением искусства. Я раньше никогда не видел, чтобы люди отдавались целиком и полностью своему увлечению, он, этот мальчик, словно приоткрыл плотную штору, которая скрывала от меня нечто прекрасное. И я увидел свет, за которым хотелось следовать и которым хотелось восхищаться. Музыка эта напоминала закатную дымку, отражающуюся в волнах прилива, и я совершенно погрузился во всё происходящее на экране.
— Мама, что это? — мои губы двигались еле заметно, чтобы не спугнуть то, что видели глаза.
— Какой-то мальчик играет на фортепиано. Красиво, правда? — наверное, она попыталась прочитать моё выражение лица, и, возможно, даже ужаснулась, потому что это была моя первая подобная реакция на что-то.
— Хочу быть как он.
Парень с крашенными светлыми волосами встал из-за рояля и, подойдя к краю сцены, поклонился. Ему несли букеты, ему аплодировали, им восхищались. И, когда тот скрылся за кулисами, я вдруг заволновался, словно у меня отобрали что-то важное. Кого-то важного.
— Мама, кто это был? — продолжал спрашивать я, будто она должна была знать ответы на все вопросы.
— Я не знаю, сынок. Тебе понравилось, как он играет? — часто закивал головой в ответ, — Может быть, ты хочешь заниматься музыкой?
— Музыкой...? — я медленно произнёс это слово, смакуя его и пытаясь прочувствовать серьёзность, но в семь лет музыка кажется чем-то простым. Чем-то элементарным. Чем-то лёгким.
И все эти иллюзии развеивает первый же урок сольфеджио. Непонятный, неприятный, сложный, странный, непосильный. И у меня просто иногда не хватало сил помимо уроков заучивать нудные значки. Но единственная цель, стать как тот, кто когда-то вдохновил меня, держала на плаву. Это заставляло меня не опускать руки и стараться с ещё большей отдачей.
Иногда, когда мне было совсем уж одиноко без друзей, я представлял, что тот самый мальчик сидит со мной в комнате и слушает бесконечные истории, которые я ему рассказывал (остальным казалось, что я говорю сам с собой). Так что, наверное, у меня был друг. Пусть неосязаемый, больше даже ментальный, но самый верный и вдохновляющий.
Когда у меня что-то не получалось, и я сидел у себя в комнате, безуспешно пытаясь подобрать мелодию на слух, рядом со мной садился мой друг, и, даже просто представив его рядом, мне становилось проще.
15 лет — переломный момент для меня. Я окончил музыкальную школу, и теперь единственный вопрос, витающий в воздухе: «Что дальше?». Я понял, что мне нужно было определиться с будущим уже сейчас, ибо, если и посвящать свою жизнь музыке, то окончательно и бесповоротно.
У меня были самые высокие баллы среди выпускников, поэтому проблем с поступлением в академию быть не могло. Я решил потратить все силы на подготовку к поступлению, а это означало, что со школой придётся попрощаться досрочно.
Однажды мне позвонил мой преподаватель из музыкальной школы и спросил:
— Не хочешь ли ты попробовать себя в оркестре?
— В оркестре? — удивился я.
— Да, в оркестре. Джазовом оркестре. Это пробный проект для тех, кому 15-19 лет. Ты отлично впишешься, я уверен.
— А как же конкуренция? Я не...
— Тэхён! Всё получится. Да, я знаю, что на такие проекты очень большой конкурс, но ведь стоит однажды рискнуть, чтобы потом не жалеть.
Я думал над словами учителя два дня. Два дня я пытался принять решение, нужно ли мне это, стоит ли отказываться от учёбы в академии в пользу джазового оркестра, но потом всё же понял, что, если пройду отбор, то приобрету опыт, который пригодится мне для покорения Олимпа классической музыки. И я приближу себя к своему идеалу, к тому, с чего всё началось.
Настал день икс. Длинная очередь тянулась к актовому залу, где должен был состояться отбор. Всех запускали по одному, и моё сердце сжималось, когда я видел, как ребята со слезами на глазах вылетали из помещения.
Настала моя очередь. Я постарался не волноваться, собрался духом и вошёл в зал. Какой-то старичок сидел на стуле с огромным журналом в руках. Он обратил на меня свой взгляд.
— Имя, фамилия, возраст?
— Ким Тэхён, 15 лет.
— Что ж Ким Тэхён, садитесь и сыграйте то, что вам кажется наиболее уместным.
В голове вдруг образовался смятый ком из мелодий. «Что же сыграть», — думал я, когда сел на стул и слегка завис, разглядывая клавиши. Сейчас решалась судьба.
[The European Jazz Piano Trio — Our Love Rolls On]
Я сыграл отрывок из произведения, которое разучил совсем недавно, к этому отбору. Но, вроде как, всё прошло гладко.
Эта мелодия безумно атмосферная, но разве можно передать эту атмосферу в таком нервном состоянии...
— Спасибо, — услышал я голос старика, и мои пальцы застыли у клавиш, я вскочил, поклонился и вновь сел. Наверное, со стороны выглядело очень нелепо, но волнение взяло верх.
— Что вы думаете на этот счёт? — я, правда, решил, что этот мужчина в возрасте обращается ко мне, но потом увидел, что тот смотрит куда-то назад, в тёмную неосвещённую часть зала.
— Неплохо. Очень даже неплохо. Но не хватает уверенности, и совсем нет души в мелодии.
— Уверен, парень недавно начал играть джаз, — старик поправил очки и понимающе раскатисто посмеялся, кивая в мою сторону.
— Это далеко от идеала, но из этого можно что-то сделать.
— Уверен, ты сделаешь всё для того, чтобы вырастить из ребят профессионалов. Этот парень пока что лучше тех, кто был здесь ранее.
— Не хвалите раньше времени...
Тэхён пытался найти в темноте того, чей спокойный бархатистый голос отзывался на вопросы проводящего отбор.
— Я понял твой настрой, — вновь рассмеялся старикашка и повернулся к Тэ, — приходи завтра, в шесть утра. Без опозданий. Опоздаешь — никто за тебя держаться не станет.
Я не помню, как добежал до дома. Помню лишь слёзы счастья и то, как крепко обнимала меня мама, повторяя, что мои мечты сбываются. А ещё я чувствовал, что мой незримый друг гордится мной, оттого расцветали прекрасные цветы в моём сердце.