6 глава
Юля фыркает. Блондинка смотрит на часы. По холеной роже Миллера стелется ухмылка:
— Да легко.
Перемещаемся к бильярдному столу. Желающих заценить партию достаточно.
Отойдя к фуршетному столу, без разбора набрасываю в тарелку канапешек, игнорируя удары шаров и развеселый треп за спиной.
Тупо жую, потому что голодный, как собака.
Пялясь в тарелку, работаю челюстями, стараясь не обделаться и стряхивая с пальцев икру.
— Да, блин! — слышу голос Чернышова. — Да ты издеваешься?! Виртуоз, твою мать!
Вскинув голову, смотрю туда, где разворачивается эта оживленная партия.
Первым делом глаза находят лиловое платье.
Потягивая шампанское, его хозяйка следит за игрой, как и десять человек помимо нее.
Резко отвернувшись, доедаю последний кусок и утираю тыльной стороной ладони губы. Залпом выпиваю стакан апельсинового сока и отряхиваю руки, грохнув тарелку на стол.
Ладно, блять.
Посмотрим, что там за партия такая.
Чернышова разносят два раза в течение десяти минут. И это только при мне.
Оценив ситуацию, сую ладони подмышки, дожидаясь, пока наш мэр найдет себе занятие поинтереснее, чем подставлять по очереди щеки, хотя по его виду понятно — он знал, на что шел.
Удар у его друга поставленный. Даже почти профессионально. Ясно — понятно. Быть центром всеобщего внимания ему явно по кайфу. Обратное было бы странным, при его-то должности.
Шило в моей заднице застряло слишком глубоко, чтобы адекватно оценивать свои поступки, поэтому, когда Чернышов сдается, прошу у него кий со словами:
— Кхм, можно?
Юлия
— Давно не виделись, девушка… — слышу тихий шелест над своим ухом.
— Что? — отдираю глаза от бильярдного стола и поворачиваю голову.
Лицо городского “цементобетонного короля” Левина так близко к моему, что хочется шарахнуться.
— Как дела, юная леди? — повторяет липко.
Боже ты мой.
Как же он достал.
Растянув в улыбке губы, стараюсь вдыхать поменьше его резкого парфюма, которым он любит обливаться с головы до ног.
Ему почти восемьдесят, но через кабинет этой похотливой скотины прошло столько известных мне карьеристок, что удивляюсь, как его не долбанул сердечный приступ. Одна из них даже вышла за него замуж и ребенка родила. Большую часть года она проводит за границей, так что я ее миллион лет не видела. Старый козел пытался схватить меня за коленку еще в ту пору, когда я после университета делала свои первые шаги в журналистике. Я разлила ему на колени чай и года три не показывалась на его предприятии. Я уже давно поняла, что он этого не помнит, потому что у него явно старческий склероз.
Звук врезающихся друг в друга бильярдных шаров мешает сконцентрироваться и аккуратно послать Левина в зад. Еще один удар, и я, твою мать, готова выскочить из своих туфель.
Метнув бешеный взгляд на широкую спину в голубой льняной рубашке, сжимаю ножку своего фужера.
Я не могу разбрасываться связями, даже такими, поэтому отвечаю старому козлу с дружеской теплотой:
— Эмм… спасибо, Марк Савелич… у меня все хорошо. А как у вас? Как семья, дети?
У него их гребаное море. Гребаное море детей и бывших жен. И у всех собственные капиталы.
— Дети растут, — поблекшие бесстыжие глаза скатываются на мою грудь. — Разъехались, а я вот один скучаю…
Понятно.
Да чтоб тебя!
Сердце дергается от того, как здоровенный шар “русского бильярда” с треском влетает в лузу, а через секунду еще один.
Треск такой, что вокруг стола собралась почти вся сегодняшняя публика. Это стадный инстинкт, именно так случается, когда где-то происходит драка. Здесь пока драки нет, но у меня ощущение, что до этого недалеко.
И всем, абсолютно всем, понятно, кто здесь главный задира.
Здесь так не принято.
— Ммм… — ищу глазами Чернышова, чтобы понять, какого черта он ничего не делает.
Его нигде не видно.
— Такой самодостаточный человек, как вы, никогда не скучает, Марк Семеныч… — бормочу я.
— Савелич…
— Что? — глотаю шампанского.
Потертые голубые джинсы натягиваются на заднице Милохина, когда наклоняется над столом. На бедре прорисовываются мышцы, рубашка натягивается на плечах…
На лице Миллера раздраженный, дико раздраженный, прищур. На лице его соперника — бесстрастное выражение серийного убийцы.
— Да неважно. Можно просто Марк. Хоть и не мальчик, но весь к вашим услугам…
Еще один удар, и я перевожу глаза на старика рядом с собой.
— Эм. Да, Марк…
Фальшиво улыбнувшись, чувствую дикий внутренний мандраж.
Что он тут устроил?!
Не Левин, а Милохин…
Это не дружеская игра, это какое-то побоище.
Какой петух его клюнул?
Я знаю, что Миллер отступит, только когда совсем потеряет шансы, и он к этому близок.
Мужское самолюбие — это не вымысел, а Миллер — очень влиятельный человек, очень.
Кто, твою мать, так заводит друзей?
Даже понимая все это, я вибрирую, как струна.
Присутствие рядом этого похотливого старика — бешеный контраст с другим мужчиной. Молодым, сильным и агрессивным.
Эта агрессия заводит меня, как малолетку.
Мужчины, с которыми у меня “что-то” случалось, были из одной и той же породы — успешные, обаятельные, располагающие, иногда старше, но в разумных пределах, но сейчас я ни одного не хочу вспоминать.
Откуда ОН, черт его дери, взялся?!
Когда резким, но выверенным ударом дурной капитан заканчивает четвертую игру, не выдерживаю и вручаю свой бокал Левину.
— Извините… — бормочу, рванув к бильярдному столу.
Выставив вперед плечо, проталкиваюсь через знакомых, чувствуя, как горят щеки. Стараюсь двигаться плавно, бросая взгляд на парня из персонала, который начинает собирать шары в новую пирамиду.
Милохин вскидывает глаза, когда отделяюсь от толпы, но даже моих талантов не хватает на то, чтобы сейчас строить из себя беспечную идиотку.
— Хорошая игра, — объявляю нараспев, игнорируя Миллера.
Где его жена, понятия не имею. Уверена, что где-то здесь, поблизости.
Милохин вдумчиво натирает кий мелом, дернув губы в сухой приветственной “улыбке”.
На его брови розовый след от “боевых” травм прошлой недели и вечерняя щетина. Шея слегка блестит от пота, рукава рубашки закатаны, обнажая сильные, покрытые волосками предплечья.
Останавливаюсь рядом, и он поворачивает голову, глядя на меня нечитаемо.
Схватившись за кий чуть ниже его кулака, дергаю на себя и чеканю:
— Отдай. Хочу сыграть.
Вокруг нас тихие голоса.
Его скулы напрягаются. В глазах вспыхивают упрямые огоньки.
— Мы перешли на ты? — бросает, обведя глазами “свою” публику за моей спиной.
“Да, перешли”, — отвечаю ему предупреждающим взглядом.
Не знаю, дошло ли до него, что пора сворачиваться, поэтому повторяю вслух:
— Отдай.
В этой прилюдной близости я чувствую запах его чистого пота, смешанный с запахом гостиничного мыла.
В животе томительной тяжестью оседает возбуждение. По груди бегут мурашки и напрягаются соски.
Выставлять себя напоказ — моя работа, но сейчас мои щеки просто пылают.
На секунду скрестив свои глаза с моими, отступает на шаг и разжимает кулак, выпуская кий.
От облегчения мне хочется выдохнуть.
Положив вспотевшую ладонь на стол, наблюдаю за тем, как Милохин обходит его пружинистой походкой и, кивнув Миллеру “спасибо”, скрывается в толпе.
Облизнув губы, смотрю на своего босса.
Его шея тоже вспотела, идеально уложенные волосы чуть растрепались, язык почесывает зубы.
Последнее чего бы мне хотелось — играть с ним в гребаный бильярд на глазах у тридцати пяти человек и его жены.
— Помнишь правила? — кивает на стол, сверля меня глазами.
Помимо секса, это было наше любимое развлечение — зависать в бильярде. Он учил, а я висла на нем, короче говоря, мы просто дурака валяли.
Но вместо жалящего потока воспоминаний на меня обрушивается раздражение.
— Кажется, что-то помню, — отвечаю, пожимая плечом.
Наклонившись, разбиваю треугольник, испытывая адское желание курить.
— Ты меня не считаешь достойным соперником? — интересуюсь сдержанно. — Поэтому дурака валяешь?
Прогибаюсь в спине, чтобы дотянуться до шара.
Все, что Миллеру нужно сделать, победить и поскорее, но делать этого он явно не собирается.
Прислонившись бедром к столу и терпеливо наблюдая за моим ударом, понижает голос и суховато замечает:
— Я разве могу лишать твоих фанатов такого экшена?
Мажу и вскидываю на него глаза.
Он все еще не выглядит образцом достоинства. Волосы не в идеальном порядке и рубашка чуть выбилась из джинсов, а во взгляде холодный сквозняк — отголосок его предыдущей игры.
Быть мальчиком для битья совсем не его кредо. Он амбициозный. Всегда был таким. Мне это нравилось. Мальчик из простой семьи, сам заработавший себе на первую машину. Они с Чернышовым скупили по дешевке тюльпаны, вложили все что у них было, и продали их на Восьмое марта с накруткой пятьсот процентов. Я с семи утра и до десяти вечера вместе с Ольгой Чернышевой торговала их тюльпанами, пока парни таскали нам эти бесконечные коробки. Это было выматывающе, но весело…
Отвернувшись, предлагаю ему ударить.
Сейчас мне невесело, и мысли пляшут, как пьяные.
Отмахиваюсь от воспоминаний и вру:
— За них не волнуйся. Вечер длинный, а у меня отличное настроение.
Я прекрасно понимаю, о каком экшене идет речь. Моя грудь при каждом наклоне выглядит довольно бесстыже, но это не мои проблемы. Моя единственная проблема — поскорее закончить эту партию, хотя мой соперник, кажется, преисполнился желанием не заканчивать ее никогда.
С учетом того, что происходило здесь десять минут назад, нашу игру можно назвать вялотекущей и недостойной ажиотажного зрительского интереса, которого и нет.
Гости разбрелись по шатру, но это не значит, что на нас никто не смотрит.
Взгляды на себе я чувствую со всех сторон, думаю, он тоже. Но в этом плане мы с ним из одного теста. Нам обоим не привыкать. Только если на него здесь всегда будут смотреть с уважением, чтобы он не сделал, то на меня — всегда с осуждением, чтобы не сделала я. Потому что у меня нет мужа, а значит, все мужья вокруг меня в опасности, хоть они мне и даром не нужны. Тешить их эго из года в год — не моя головная боль, а вот вести с ними дела — совсем другое дело. Я готова тешить их эго время от времени, ведь мужчины, как дети.
Чуть повернув голову, быстро осматриваюсь, но нигде не вижу голубой льняной рубашки и коротко стриженного затылка.
Отлично.
Может быть, Милохин отправился пугать зверей в лесу. Там ему самое место. После того, что он устроил, здесь от него все равно все будут шарахаться. Почему меня это волнует? Он ведь не ребенок.
— У тебя новый знакомый?
Смотрю на Миллера, чувствуя предательское волнение, которое все еще гуляет по моей крови.
Он ждет ответа с мнимым праздным любопытством, но меня все равно это злит.
— У меня много знакомых, — отвечаю, перейдя на другую сторону стола.
Надеюсь, это даст ему понять простую истину — я не хочу обсуждать с ним ничего, касающееся моей жизни. Моя жизнь — закрытая и запечатанная коробка для всех присутствующих здесь людей, и он — не исключение.
— Я думал, ты хотела сыграть, — кивает на стол, намекая на то, что мои удары не тянут даже на слабую попытку отыграться.
— Передумала. Хочу выйти на воздух, здесь душно.
Опять ложь.
Вообще-то, здесь потрясающе.
Музыканты играют что-то легкое и со вкусом, пахнет изумительно — лесом и вечерней свежестью.
Не знаю, кто организовал для Чернышова этот вечер, но этот кто-то гений.
Дима смотрит на меня секунду, а потом бросает:
— Как скажешь.
Зайдя с торца стола, принимается загонять в лузы шары один за другим.
Четко, метко и без ошибок.
Глядя на слаженную работу его крупного подтянутого тела, я не могу игнорировать тот факт, что в этом человеке слишком много всего интересного. С ним невозможно было скучать, думаю, и сейчас ничего не изменилось. Когда-то, еще до того, как окончательно перестала ждать, я была готова простить ему все. Начать все с чистого листа.
Я ждала почти четыре года.
Видимо, характер у него посильнее моего, потому что, выбрав направление, он не собирался с него сворачивать.
Что ж. Ветра ему в гребаные паруса.
Выпрямившись, смотрит на меня молча. Но его молчаливые взгляды я слишком хорошо знаю, и этот не исключение. Тягучий и пристальный.
Сглотнув, вручаю ему свой кий.
Нет…
Нет, черт возьми!
Впервые за последние полгода я вижу то, чего не видела раньше — мужчину, который ничего обо мне не знает. Ничего не знает о том, как я жила последние десять лет, каких усилий мне стоили мои достижения. Если он решил выгулять свой член, пусть найдет кого-то другого.
Молча шагнув в сторону, смешиваюсь с толпой.
Захватив по пути бокал шампанского, выхожу из шатра в летние сумерки, наобум выбрав направление.
Пытаясь стряхнуть с себя эмоциональную кашу, которая царапается под кожей, делаю большой глоток из бокала прямо на ходу и заворачиваю за белый брезентовый угол шатра, стараясь не сходить с дорожки, чтобы не увязнуть каблуками в газоне.
— Зараза! — поперхнувшись, стираю с подбородка кисло-сладкие капли и со злостью потрошу переброшенный через плечо крошечный клатч, в котором кроме пудреницы и салфеток ничего не помещается.
Кажется, я перебрала с шампанским, потому что, в ответ на резкое торможение, моя голова кружится и теряет связь между полушариями. Не исключаю, что я немного пьяная с тех пор, как родилась, иначе как объяснить то, что меня всю жизнь тянет на эпатаж.
Опустив голову, дергаю липкими пальцами упаковку салфеток, пытаясь не свалиться со своих шпилек.
Горящими щеками ловлю поток влажного вечернего воздуха, который остужает испарину на шее.
Звуки музыки и голосов мешают расслышать шаги за спиной, поэтому, когда в мой голый локоть впиваются холодные цепкие пальцы, от неожиданности роняю на дорожку бокал и вздрагиваю от ледяного дискомфортного касания. Избавиться от него становится первым рефлексом, но раньше, чем успевают отдернуть локоть, мои глаза встречаются с горящими глазами моей бывшей подруги.
Вот так, лицом к лицу, я вижу все нюансы ее ухоженной белой кожи. Вижу стальной блеск в ее серых глазах, который не скрадывают даже окружающие нас сумерки.
Как же давно это было.
Наверное, я и правда пьяна, раз вместо того, чтобы отцепить от себя ее пальцы, думаю о том, что она все так же подводит карандашом глаза. И о том, что она выглядит старше своих двадцати девяти. Слишком жесткая, чтобы хоть на один процент быть обаятельной. То, чего ей не хватало никогда.
Идеальный партнер для человека, который собрался покорить мир.
Она всегда его хотела. В тот день, когда мы все трое познакомились, она влюбилась в него так же, как я. Но только в тот вечер он на нее даже не взглянул.
Поджав губы в тонкую линию, Лена кромсает взглядом мое собственное лицо.
В пяти метрах от нас набитый гостями праздничный шатер, а весь ее вид орет мне о том, что она возникла не для того, чтобы поздороваться.
Какого черта эта идиотка делает?!
— У тебя солнечный удар? — спрашиваю, вырывая из ее хватки свой локоть.
Впервые за многие годы у меня нет желания строить из себя беспечальную, которой плевать на то, что о ней думают. У меня нет желания сглаживать конфликт. И это не имеет никакого отношения к ее мужу или к нам с ней.
Мне, твою мать, просто не до Лены Миллер. Мой мир не крутится вокруг них. Я просто хочу побыть одна и не хочу, чтобы кто-то касался меня без разрешения.