16.«Гроза»
Май в этом году выдался странным. То солнце заливало сад таким яростным светом, что хотелось спрятаться в самую тень, то небо вдруг затягивало свинцовыми тучами, и начинался дождь — холодный, злой, хлещущий по стёклам так, будто хотел выбить их вместе с рамами.
Камила стояла у окна в оранжерее и смотрела, как очередная волна непогоды накатывает на особняк. Влажные листья орхидей блестели в мягком свете ламп, но за стеклом было темно — не по-вечернему, а по-осеннему темно, хотя на календаре значилось двенадцатое мая.
Она любила грозу. Всегда любила. В детстве, в приюте, когда небо раскалывалось на части и гром гремел так, что дрожали стёкла, она забиралась под одеяло с головой и чувствовала себя в безопасности. Потому что в такие моменты никто не трогал детей — воспитатели боялись, прятались по углам, и можно было просто лежать и слушать, как стихия бушует снаружи, а ты — внутри, в тепле, под защитой.
Потом, когда её забрали в ту школу, гроза стала напоминанием о том, что есть в мире что-то сильнее тех, кто пытался её сломать. Молнии разили небеса, гром сотрясал землю, а она смотрела в окно и думала: «Я выживу. Я сильнее. Я как эта гроза».
Но сегодня всё было иначе.
Сегодня она не чувствовала безопасности. Сегодня она не чувствовала силы. Сегодня она чувствовала только одно: как внутри неё разгорается такая же буря, только страшнее, потому что от неё не спрятаться под одеялом.
Она не спала третьи сутки.
Три дня без сна — это не просто усталость. Это когда реальность начинает плыть, когда мысли путаются, когда воспоминания становятся ярче, чем настоящее. Она сидела за рабочим столом в своей комнате, просматривала данные, строила схемы, но перед глазами то и дело всплывали лица из прошлого.
Та женщина с холодными глазами. «Ты не человек, ты товар». Бесконечные уроки улыбок. Платья, которые кололись и жали. Пальцы, поворачивающие её лицо, рассматривающие, оценивающие.
Она просыпалась в холодном поту, хваталась за пистолет под подушкой и долго лежала, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, где она. Особняк Влада? Или та комната? Настоящее или прошлое?
А днём приходилось улыбаться. Изображать Лилию. Делать вид, что всё в порядке. Отвечать на вопросы Марьяны, кивать Нине, когда та рассказывала о своих фикусах, сидеть с Владом за ужином и делать вид, что она ест.
Это выматывало сильнее любой погони. Сильнее любого заказа. Потому что от врага можно увернуться, можно убить, можно сбежать. А от себя не убежишь.
За окном сверкнула молния. Яркая, ослепительная, она на секунду залила оранжерею белым светом, и тени орхидей заметались по стенам, как живые. А потом гром — такой силы, что задрожали стёкла и Камила вздрогнула всем телом.
Она любила грозу. Но не такую. Не эту, которая давила на психику, которая заставляла сердце колотиться быстрее, которая напоминала о выстрелах и погонях, которых ещё не было, но которые она чувствовала каждой клеткой.
— Камила.
Голос Влада вырвал её из оцепенения. Она обернулась так резко, что чуть не поскользнулась на влажном полу. Он стоял в дверях оранжереи, и даже в полумраке было видно, как напряжено его лицо.
— Ты чего здесь? — спросил он, входя.
— Смотрю.
— На грозу?
— Да.
— Ты же любишь грозу.
— Люблю.
— А выглядишь так, будто на войну собралась.
Она промолчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что внутри неё действительно была война.
— Машина готова, — сказал Влад. — Едем.
— Куда?
— Встреча с моим человеком. Он достал информацию о передвижениях Голубева. Личная встреча, только сегодня, только сейчас.
Камила моргнула, прогоняя остатки видений. Рабочий режим включился мгновенно — навык, вбитый годами тренировок. Но все же, как же он надоел со своими внеплановыми для неё, но не для него делами. Но она понимала, отдыхать некогда.
— Охрана?
— Минимум. Чтобы не привлекать внимание. Ты и я.
— Рискованно.
— Другого выхода нет. Голубев знает, кто ты. Значит, время работает против нас.
Она кивнула. Он был прав. Если Голубев знает, что Лилия — это Камила, Орхидея, то каждый лишний день — это подарок врагу.
— Идём.
На улице дождь усилился. Тяжёлые капли барабанили по крыше гаража, когда они садились в машину — чёрный внедорожник с тонированными стёклами, пуленепробиваемыми, как она знала, но после сегодняшнего утра она уже ни в чём не была уверена. Влад сел за руль, Камила рядом.
Майский ливень хлестал по стёклам с такой силой, что дворники не справлялись — они метались из стороны в сторону, но вода всё равно заливала стекло, и картинка расплывалась. Воздух был тяжёлым, напитанным электричеством. Камила чувствовала это каждой клеткой — напряжение висело в атмосфере, сжимало грудную клетку, мешало дышать.
Она попыталась найти в себе ту старую любовь к грозе, но не смогла. Сегодня гроза была врагом. Сегодня она была частью того хаоса, который творился внутри неё самой.
— Маршрут? — спросила она, пристёгиваясь. Ремень впился в плечо, напоминая, что это реальность, а не сон.
— За город. Старое шоссе. Там есть место, где можно поговорить без лишних глаз.
— Сколько времени?
— Час туда, час обратно. Если всё пойдёт по плану.
— А если не по плану?
Влад посмотрел на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то — возможно, та же усталость, что мучила её, возможно, что-то другое.
— Тогда будем импровизировать.
Они выехали за ворота особняка. Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники едва успевали счищать воду. Майская гроза разыгралась не на шутку — ветер гнул деревья, срывал молодую листву и бросал её на дорогу. Молнии рассекали небо одна за другой, и гром грохотал почти непрерывно.
Камила молчала, глядя на дорогу. Внутри всё было сжато в тугую пружину. Она проверила пистолет — на месте. Запасной в кобуре на поясе. Маленький, но невероятно острый нож в голенище сапога. Всё как обычно. Всё как всегда.
Небо за окном становилось всё чернее. Казалось, будто день превратился в ночь — так темно было вокруг. Фары выхватывали из темноты только мокрый асфальт и придорожные деревья, которые гнулись под порывами ветра. Где-то вдали сверкнула молния, и на секунду Камила увидела поле, залитое водой, одинокий столб с проводами, искореженное дерево.
— Красиво, — сказал Влад.
— Что?
— Гроза. Красиво.
— Ты тоже любишь грозу?
— Люблю. Она честная. Не прячется. Бушует — значит бушует. Не то что люди.
Камила посмотрела на него. В свете молнии его лицо казалось высеченным из камня.
— Люди сложнее.
— Люди лгут. Гроза — нет.
Она хотела ответить, но не нашла слов. Потому что он был прав. Гроза не лжёт. Она просто есть. Сильная, разрушительная, но честная.
Где-то глубоко внутри Камила попыталась найти то привычное чувство безопасности, которое всегда дарила ей гроза. Раньше, сидя дома, закутавшись в плед, она слушала раскаты грома и думала: «Я в безопасности. Меня не достанут». Но сейчас, в этой машине, мчащейся по мокрой дороге неизвестно куда, от этого чувства не осталось и следа.
— Ты как? — спросил Влад, не глядя на неё.
— Нормально.
— Врёшь.
— С чего ты взял?
— Ты третьи сутки не спишь. Марьяна сказала.
— Марьяна слишком много болтает.
— Она беспокоится. Я тоже.
— Не надо. Я в порядке.
— Камила, — он повернулся к ней на секунду, и в этот момент молния осветила его лицо, — ты можешь хотя бы раз не врать?
Она промолчала. За окном сверкнула молния, и через секунду гром ударил так, что задрожали стёкла. Камила вздрогнула и сама не заметила, как вцепилась в подлокотник. Ногти впились в кожаную обивку, оставляя следы.
— Что с тобой происходит? — спросил Влад тихо.
— Ничего. Работа.
— Работа не заставляет тебя вздрагивать от каждого грома. Работа не мешает тебе спать.
— Откуда ты знаешь, мешает мне работа спать или нет?
— Я знаю. Я вижу.
Камила сжала подлокотник так, что побелели костяшки.
— Не лезь, Влад.
— Я не лезу. Я спрашиваю.
— Это одно и то же.
— Нет. Это разные вещи.
Она хотела ответить, но в этот момент в зеркале заднего вида мелькнуло что-то. Две фары. Слишком близко. Слишком быстро. Слишком агрессивно.
— Влад, — сказала она спокойно, хотя внутри всё заледенело. — У нас хвост.
Он посмотрел в зеркало. Чёрный седан нёсся за ними, игнорируя все правила дорожного движения. Дождь хлестал по стёклам, но фары преследователей горели ярко, неумолимо приближаясь.
— Вижу.
— Прибавь скорость.
Влад нажал на газ. Внедорожник рванул вперёд, двигатель взревел, но преследователи не отставали. Чёрный седан, низко посаженный, явно мощнее их машины, сокращал расстояние.
— Кто это? — спросила Камила, доставая пистолет.
— Не знаю. Но догадываюсь.
Дорога петляла между деревьями, дождь заливал стёкла, видимость была почти нулевая. Влад вёл машину на пределе, но седан не отставал. Камила видела в зеркало, как он приближается, как фары становятся всё ярче.
— Глушители? — спросил Влад.
— Не нужны. В такой дождь никто не услышит.
— Значит, будут стрелять.
— Значит, будем уворачиваться.
Выстрел.
Пуля врезалась в заднее стекло, оставив паутину трещин. Камила инстинктивно пригнулась, но тут же выпрямилась. Некогда бояться. Некогда.
— Держись! — крикнула она и опустила стекло.
Ветер и дождь ворвались в салон, хлестнули по лицу, но она уже высунулась наружу, целясь. Волосы хлестали по щекам, дождь заливал глаза, но она видела цель. Чёрный седан, два силуэта внутри — водитель и стрелок с той стороны. Выстрелила.
Седан вильнул — попала или нет, непонятно, но он продолжал преследование.
Ещё выстрел. Ещё.
— Их двое! — крикнула она, пригибаясь обратно. — Водитель и стрелок. Профессионалы.
— Вижу.
Впереди был крутой поворот. Влад вошёл в него на такой скорости, что машину занесло — задние колёса сорвались в занос, и внедорожник закрутило на мокрой дороге. Камила ударилась плечом о дверь, но даже не почувствовала боли. Адреналин заглушал всё.
Влад выровнял машину — мастерство, которое не купишь за деньги, которое приходит только с годами опыта. Они вылетели на прямой участок.
Седан тоже вошёл в поворот, но слишком быстро — на мокрой дороге его закрутило, и он врезался в дерево. Удар был страшным — звук донёсся даже сквозь шум дождя, глухой, тяжёлый, необратимый.
— Оторвались — выдохнула Камила.
Но радоваться было рано.
Из покорёженной машины выбрались двое — оба с оружием. Они открыли огонь.
Влад выжал газ до упора. Пули барабанили по кузову — дзынь, дзынь, дзынь — одна за другой. Одно из стёкол разлетелось вдребезги, осколки посыпались в салон. Камила закрыла лицо рукой, почувствовала, как острые края режут кожу, но не обратила внимания.
— Жми! — крикнула она.
Влад жал на газ. Внедорожник уходил всё дальше, преследователи оставались позади, растворяясь в пелене дождя. Ещё один поворот, ещё один — и дорога опустела.
— Чисто? — спросил Влад, тяжело дыша.
— Кажется, да.
— Смотри.
Она оглянулась, всматриваясь в темноту. Ни фар, ничего. Только дождь и лес.
— Чисто.
— Куда теперь? — спросила Камила, убирая пистолет.
— К лесу. Там есть старая дорога. Они не проедут.
— Какая дорога?
— Лесников. Ещё с советских времён. Я случайно нашёл, когда изучал карты.
— Ты всегда изучаешь карты?
— На всякий случай.
Они свернули с шоссе на грунтовку. Машину сразу начало подбрасывать на ухабах — ямы, колдобины, корни деревьев. Дождь превратил дорогу в месиво грязи, колёса буксовали, но внедорожник лез вперёд, цепляясь за жизнь. Влад боролся с управлением, выкручивая руль то влево, то вправо, но они ехали. С каждой секундой всё дальше от опасности.
— Кто они могли быть? — спросила Камила, оглядываясь.
—Людит Голубева. Недоброжелатели явно. Какая разница?
— Разница есть всегда. Влад, думай бошкой хоть раз. У тебя не девять жизней как у кота.
Ветки хлестали по стёклам, царапали краску, но Влад не останавливался. Он вёл машину так, будто делал это каждый день — уверенно, хладнокровно, без тени сомнения.
Через полчаса они выехали на асфальт с другой стороны леса.
Дождь постепенно стихал. Тучи расходились, и где-то на западе показалось солнце — робкое, бледное, но всё же солнце. Первые лучи пробивались сквозь облака, освещая мокрую дорогу и лес, который после грозы казался особенно зелёным, почти неестественно ярким.
Капли дождя на листьях сверкали, как бриллианты. Воздух был чистым и свежим, пахло озоном и мокрой землёй — тот особенный запах после грозы, который Камила всегда любила. Где-то вдалеке ещё погромыхивал уходящий гром, но это уже был не враг, а просто звук, напоминание о том, что буря закончилась.
Влад остановил машину на обочине и выключил двигатель. Тишина оглушала. Только редкие капли дождя барабанили по крыше, да где-то в лесу запели птицы, радуясь окончанию непогоды.
Камила сидела, тяжело дыша. Адреналин всё ещё бурлил в крови, руки дрожали. Она смотрела на свои ладони — они были в мелких порезах от осколков, кровь смешивалась с дождевой водой.
— Ты в порядке? — спросил Влад.
— Да.
— Ранена?
— Нет.
— Точно?
По её виду он понял, что физически её точно, хоть и не много, но ранили. Но его волновало её моральное состояние, не ранено ли оно.
Она повернулась к нему и вдруг почувствовала, как внутри что-то обрывается. Все эти дни, все эти ночи без сна, все эти мысли, все эти страхи — всё разом навалилось на неё. А теперь ещё и это. Покушение. Выстрелы. Погоня. Кровь на руках.
— Я не знаю, — сказала она. Голос дрожал. — Я не знаю, в порядке ли я.
— Что случилось?
— Я не сплю. Я не могу спать. Я вижу сны — те самые, из детства. Я слышу её голос. «Ты не человек, ты товар». И я не знаю, кто я. Я не знаю, где правда, а где ложь. Я не знаю, где Камила, а где Лилия. Я не знаю ничего.
Она говорила быстро, сбивчиво, слова вырывались помимо воли. Дождь за окном окончательно прекратился, солнце заливало салон тёплым светом, но внутри неё всё ещё бушевала гроза.
— Я убиваю людей, Влад. Я убиваю их уже несколько лет. И я всегда знала, зачем. Потому что они плохие. Потому что они заслужили. А теперь… теперь я не знаю. Я убила того человека в Париже случайно. Просто потому что он меня коснулся. И это было не по заказу. Это была просто я. Мои рефлексы. Моя суть. И я не знаю, кто я после этого.
Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухими ударами. Ей казалось, что стены машины сжимаются, что воздух кончается, что она задыхается.
— Я не могу больше, — прошептала она. — Я не могу.
Влад молчал. Просто смотрел на неё. За его спиной солнце боролось с последними тучами, и лес то освещался ярким светом, то снова погружался в тень. Птицы пели всё громче, словно утверждая жизнь вопреки всему.
— Ты чего молчишь? — выкрикнула она. — Скажи что-нибудь! Скажи, что я справлюсь! Скажи, что всё будет хорошо! Скажи хоть что-то!
— Не скажу, — ответил он тихо.
Она замерла.
— Что?
— Не скажу. Потому что не знаю, справишься ли ты. Не знаю, будет ли хорошо. Я не умею врать, Камила. Я умею только быть рядом.
Она смотрела на него сквозь пелену слёз и вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с остатками дождевой воды, и она не могла их остановить. Раньше она любила грозу, потому что чувствовала себя в безопасности. А сейчас, в этой машине, с этим человеком, она чувствовала то же самое. Безопасность. Не от пуль, не от погони. От самой себя.
— Я не понимаю, — сказала она. — Я не понимаю, что со мной. Я никогда такой не была.
— Была. — Он покачал головой. — Просто не позволяла себе это показывать.
— Зачем ты это делаешь?
— Что?
— Был со мной. Всё это время. Терпел мои срывы, мои истерики, мою паранойю. Зачем?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. За окном сияло солнце, заливая салон тёплым светом. Птицы заливались трелями. Май возвращался — настоящий, тёплый, живой.
— Потому что ты не оружие, Камила. Ты человек. И ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом.
— Даже такой, как я?
— Особенно такая, как ты.
Она закрыла глаза и откинулась на сиденье. Внутри постепенно становилось тише. Паника отступала, дыхание выравнивалось. Гроза внутри неё уходила так же, как та, за окном — оставляя после себя чистое небо и ощущение обновления.
— Прости, — сказала она тихо.
— За что?
— За эту истерику. За то, что нагружаю тебя.
— Не извиняйся. Я сам напросился.
— Ты просто спросил, как я.
— И получил ответ. Честный.
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— Ты странный.
— Я знаю.
— Идиот.
— Сам знаю.
— Но… спасибо.
— Не за что.
Они сидели в машине посреди леса, залитые майским солнцем, и молчали. Но в этом молчании не было неловкости. Было что-то другое. Что-то, чему Камила всё ещё не умела дать имя. Может, доверие. Может, принятие. Может, просто усталость быть одной.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я всегда любила грозу. С детства. Потому что во время грозы можно было спрятаться под одеяло и чувствовать себя в безопасности. А сейчас… сейчас я поняла, что безопасность — это не когда ты одна. Это когда есть кто-то, кто не боится быть рядом, даже когда у тебя внутри всё рушится.
Влад смотрел на неё. В его глазах было что-то, чему она не находила названия.
— Ты права, — сказал он. — Безопасность — это не стены. Это люди.
— Или один человек.
— Или один человек.
Она улыбнулась. Слабо, неуверенно, но улыбнулась.
— Что теперь? — спросила она.
— Поедем обратно. Другой дорогой. Проверим, нет ли хвоста.
— А встреча?
— Переносится. Мой человек поймёт.
— Ты уверен?
— Да. Главное, что мы живы.
Она кивнула.
— Влад.
— Да?
— Это было первое покушение с тех пор, как я здесь.
— Да.
— Раньше их не было. А сегодня — было.
— Да.
— Значит, Голубев начал.
— Да.
— И он знает, где мы.
— Да.
Камила посмотрела на него. В его глазах не было страха. Только спокойная, холодная решимость. За окном сияло солнце, птицы заливались трелями, и казалось невозможным, что всего полчаса назад здесь бушевала гроза и свистели пули.
— Мы справимся? — спросила она.
— Не знаю. Но попробуем.
— Вместе?
— Вместе.
Он завёл двигатель, и они поехали назад, в особняк.
Дорога петляла среди полей и перелесков. Солнце уже почти полностью вышло из-за туч, и майский день вступал в свои права — тёплый, зелёный, наполненный жизнью. Лужи на асфальте отражали чистое небо, и в них, как в зеркалах, плыли облака.
Камила смотрела в окно и думала о том, что сегодня случилось что-то важное. Она сломалась. Показала ему свою слабость. Свою боль. Свою панику.
И он не отвернулся.
Может, в этом и есть то самое, что называют доверием? Может, это и есть то, чего ей так не хватало все эти годы?
Она не знала. Но знала одно: сегодня она перестала быть просто Орхидеей. Сегодня она стала собой.
И это было страшно. И это было правильно.
Где-то в лесу запел соловей. Май вступал в свои права, и даже после самой страшной грозы всегда наступает ясное небо.
— Камила, — сказал Влад, не глядя на неё.
— Да?
— Ты не одна. Запомни это.
Она посмотрела на него. На его профиль, освещённый солнцем. На его руки, уверенно держащие руль. На его спокойное лицо.
— Запомнила, — сказала она.
Выехав на основную трассу, Влад прибавил скорость. Впереди показался мост через реку — старый, металлический, с проржавевшими фермами. Они проезжали его каждый раз, когда возвращались в город этим маршрутом.
И в этот момент телефон Влада зазвонил.
Он взглянул на экран, и Камила увидела, как изменилось его лицо. Напряжение, которое только начало спадать, вернулось с удвоенной силой.
— Что? — спросила она.
— Это Марьяна, — сказал он, принимая вызов. — Слушаю.
Камила смотрела на него, пытаясь понять по выражению лица, что происходит. Сначала он просто слушал, потом брови сошлись к переносице.
— Когда? — спросил он резко. — Как? Она жива?
У Камилы похолодело внутри.
— Кто? — спросила она, но Влад уже нажал отбой.
Он посмотрел на неё. В его серых глазах было что-то, чего она никогда не видела. Страх.
— Нина, — сказал он. — Её нашли в оранжерее. Без сознания. Марьяна вызвала скорую.
Камила почувствовала, как сердце пропускает удар.
— Что случилось?
— Не знаю. Марьяна сказала, что она лежала среди фикусов. Кровь на голове. Похоже, ударили.
Машина набирала скорость. Влад выжимал максимум, не обращая внимания на знаки и камеры.
— Держись, — сказал он. — Мы будем через сорок минут.
Камила смотрела на дорогу, но ничего не видела. Перед глазами стояла Нина — старая, смешная, разговаривающая с фикусами. Нина, которая пекла ей пирожки и заваривала чай. Нина, которая всегда была где-то рядом, незаметная, но неизменная.
— Если это Голубев, — сказала Камила тихо, — я убью его. Своими руками.
Влад ничего не ответил. Он только сильнее сжал руль и нажал на газ.
Солнце за окном сияло ярко и беззаботно, птицы пели, и майский день был прекрасен. Но в машине, мчащейся по трассе, висела такая тишина, что можно было услышать, как бьются два сердца — слишком быстро, слишком тревожно.
И где-то впереди, в особняке, ждала новость, которая могла изменить всё.