Орхидея//Kyertov

Утро в особняке начиналось не с рассвета, а с тишины. Не с пения птиц или шума города, а с абсолютного, стерильного безмолвия, которое нарушал лишь едва слышный гул систем жизнеобеспечения. Камила просыпалась всегда в одно и то же время — 6:47, без будильника, словно внутренний хронометр был вшит в её позвоночник. Она лежала несколько минут, глядя в высокий бетонный потолок, и позволяла сознанию медленно наполняться реальностью.

Реальность была странной. Она больше не была в своей просторной, захламлённой книгами квартире на окраине при этом в центре города, где утром пахло вчерашним кофе и её собственными духами, где можно было ходить босиком по тёплому полу и не думать о том, кто смотрит. Здесь было иначе. Здесь она была одновременно хозяйкой и пленницей, примой и статисткой в чужом спектакле. И с каждым днём границы между этими ролями становились всё более зыбкими.

Она вставала, накидывала халат — свой, старый, шершавый от множества стирок, единственную вещь в этой комнате, которая пахла ею, а не стерильным кондиционером для белья. И шла в маленькую кухню-нишу, примыкавшую к маленькой обидному залу.

Кухня была оснащена по последнему слову техники — кофемашина за полмиллиона, холодильник с сенсорным экраном, плита, которой она никогда не пользовалась. Но еды здесь почти не было. Камила не любила, когда кто-то готовил для неё. Это было слишком интимно — позволять чужим рукам касаться еды, которую она потом положит в рот. Слишком опасно — зависеть от расписания чужих добрых намерений. Поэтому она обходилась тем, что можно было не готовить: йогурт, гранола, фрукты, минеральная вода. Это был её маленький бунт против стерильного изобилия особняка, против самой идеи быть чьей-то гостьей, чьей-то подопечной, чьей-то собственностью.

В 7:30 в коридоре начиналось неслышное движение — домработницы. Их было трое, и Камила изучила их распорядок с методичностью профессионального наблюдателя. Старшая, Марьяна, седая женщина с идеальной осанкой и лицом, хранящим следы былой красоты, появлялась ровно в 7:35. Она проверяла работу климатических систем в зимнем саду, поправляла орхидеи Камилы с почти материнской нежностью, хотя ни разу не заговорила с ней об этом. Марьяна умела быть невидимой — входила в комнату, когда Камилы не было, и исчезала до того, как та возвращалась. Идеальный работник для человека, ненавидящего вторжение в личное пространство.

Вторая, Лена, была молодой и быстрой. Она занималась гардеробной — меняла постельное бельё каждые три дня, хотя Камила спала на одном и том же комплекте чёрного сатина, который привезла с собой. Лена пылесосила ковры с бесшумным роботом, раскладывала вещи, которые Камила никогда не носила, в идеальном порядке по цветам. Её присутствие ощущалось как слабый запах лаванды, остающийся после её ухода. Камила не знала, видела ли Лена то, что не должна была видеть — оружейные замки в стенной нише, анализаторы спектра, замаскированные под косметику. Но женщина молчала. Они все молчали. Это было частью их контракта — быть невидящими глазами и неслышащими ушами.

Третья, Нина, появлялась реже. Она была старой, глуховатой и, кажется, немного не в себе. Иногда Камила слышала, как та разговаривает с растениями в оранжерее, ласково журит фикус за сухие листья и обещает ухаживать за орхидеями. Влад упоминал, что Нина работала ещё у его деда, что она — единственная живая нить, связывающая этот стерильный особняк с его собственным, человеческим прошлым. Камила относилась к ней с настороженной симпатией. Настороженной — потому что привыкла не доверять никому. Симпатией — потому что в этой старой, чудаковатой женщине чувствовалась та же щемящая нежность к живому, хрупкому, уязвимому, которую Камила испытывала к своим орхидеям.

Завтрак длился ровно двенадцать минут. Ровно столько, чтобы съесть йогурт, выпить чашку эспрессо и просмотреть ночные сводки от «Совы». Сегодня в сводках было тихо — Голубев затаился, его люди вели себя спокойно, никаких новых контактов с неизвестными номерами. Тишина перед бурей. Камила чувствовала это нутром, тем звериным чутьём, которое не раз спасало ей жизнь.

После завтрака она шла в зимний сад. Это была её территория, единственное место в особняке, где она позволяла себе быть собой, а не Лилией, не Орхидеей, не наёмником. Здесь она разговаривала с орхидеями, проверяла влажность почвы, подрезала сухие корни. Это было ритуалом очищения. Марьяна, заметив её интерес к растениям, приносила новые сорта из специальных оранжерей, ставила их на свободные стеллажи и молча уходила. Камила никогда не просила, но коллекция росла. Сейчас здесь было уже больше двадцати горшков — фаленопсисы, дендробиумы, каттлеи, ванды. Каждая со своим характером, своими капризами, своей красотой.

Сегодня она заметила новый горшок. Орхидея редкого, почти чёрного цвета с едва уловимым фиолетовым отливом на внутренней стороне лепестков. Она провела пальцем по гладкой, восковой поверхности. Цветок пах тонко и горьковато, как её собственные духи, но без металлической ноты. Она взяла горшок в руки, вдохнула аромат.

— Дендробиум, — раздался голос за спиной. — Гибрид. Марьяна сказала, что это ваш любимый оттенок.

Камила обернулась. Влад стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нём была тёмная водолазка и серые брюки, волосы ещё влажные после душа. В руках он держал свою неизменную чашку эспрессо. И выглядел он не как король теневого бизнеса, готовый к очередной битве. Он выглядел как человек, который не спал.

— Я не говорила, что это мой любимый оттенок, — сказала она, ставя горшок на место. Её голос прозвучал ровно, но внутри что-то дрогнуло. Она не привыкла, чтобы её наблюдали. И не привыкла, чтобы на основе этих наблюдений делали выводы. Это было… вторжением. Или заботой? Она не знала, что хуже.

— Вы не говорили, — согласился Влад, делая глоток кофе. — Марьяна заметила. Она сказала, что вы чаще всего смотрите на фаленопсисы тёмно-фиолетового цвета. И дольше всего держите руки над ними. Она сделала вывод. Она вообще много замечает. Это её работа. И её дар.

Камила промолчала. Она не знала, что сказать. Спасибо? Не за что. Зачем вы это делаете? Она не имела права спрашивать. Он был её работодателем. Она была его наёмным оружием. Между ними не должно было быть места для таких жестов.

— Есть что-то срочное? — спросила она, возвращаясь к привычному деловому тону. — Данные от «Совы» придут только вечером. Голубев в затишье.

— Ничего срочного, — ответил Влад. Он не двигался с места. — Просто… хотел спросить. Вы когда-нибудь задумывались, почему люди, которые много работают с землёй, с растениями, часто живут дольше?

Камила нахмурилась. Это был не тот вопрос, которого она ожидала. Это был вообще не вопрос, который она могла бы ожидать от Влада Куертова в семь часов утра в среду.

— Это вопрос с подвохом?

— Нет. Просто я заметил, что вы здесь успокаиваетесь. И подумал: может, нам обоим нужно больше… земли. И меньше бетона. — Он обвёл рукой оранжерею, но его жест охватывал нечто большее — весь особняк, всю их жизнь, все эти стены, которые они сами возвели вокруг себя. — У меня есть теория, что люди, которые регулярно касаются живого, дольше сохраняют связь с реальностью. Не с той реальностью, где биржевые индексы и схемы откатов, а с настоящей. Где что-то растёт, умирает, снова прорастает. Где есть циклы, а не только бесконечная гонка.

— Вы хотите поговорить о пользе садоводства? — спросила Камила, и в её голосе проскользнула тень той сухой иронии, которую она тщательно скрывала под маской Лилии.

— Я хочу поговорить о чём угодно, кроме Голубева, — неожиданно признался он. — Я устал. Не физически. Ментально. Я уже две недели просыпаюсь в четыре утра и не могу заснуть, потому что в голове крутятся сценарии: что, если, где, когда. Это как беговая дорожка, с которой нельзя сойти. И сегодня я поймал себя на том, что пялюсь в потолок и пытаюсь вспомнить название книжки, которую читал в детстве. Про мальчика и барсука. И не могу вспомнить. И это меня почему-то бесит больше, чем возможное предательство Голубева. Больше, чем цианид в кофе. Больше, чем всё.

Он говорил это спокойно, без надрыва, просто констатируя факт. Но Камила слышала под этим спокойствием что-то другое — ту самую усталость, которая не проходит после сна, потому что сны тоже полны сценариями и угрозами.

— «Барсучий нос»,самый банальный рассказ который проходят наверное в классе третьем. — сказала она.

Влад замер. Чашка с кофе застыла на полпути к губам.

— Что?

— «Барсучий нос». Автор — Паустовский. Это не совсем книга, это сборник рассказов. Зелёная обложка, да. У меня была такая в детстве. Я нашла её в приюте, в библиотеке. Кто-то забыл, или оставил специально, я не знаю. Я не поверю что вы не смогли найти этот рассказ.

Влад смотрел на неё так, будто она только что извлекла философский камень из горшка с фаленопсисом. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было абсолютно открытым — растерянность, надежда, что-то очень старое и очень детское.

Он долго молчал. Так долго, что Камила уже начала думать, не сказала ли она чего-то лишнего, не перешла ли невидимую границу, которую они оба старались не замечать. Но потом он поставил чашку на подоконник, прислонился спиной к стеклу и закрыл глаза.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Не за что. Это просто книжка.

— Нет. Это не просто книжка. Это… я думал, что потерял что-то важное. А оказалось, оно никуда не девалось. Просто ждало, когда кто-то напомнит. — Он помолчал. — Вы часто так делаете?

— Что?

— Находите потерянные вещи. Не физические. Которые в голове.

— Я просто запоминаю детали. Это профессиональное.

— Это не профессиональное. Это редкий дар. Спасибо.

Камила не знала, что ответить. Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё лежащие на горшке с дендробиумом. Пальцы слегка дрожали — от напряжения, от недосыпа, от этой странной, неожиданной близости.

— Знаете, — сказал Влад, и его голос изменился — стал легче, почти игривым, — вы только что решили проблему, над которой я бился. Я теперь ваш должник. Придётся покупать вам ещё орхидеи.

— Не надо, — быстро сказала Камила. — У меня их уже слишком много.

— Невозможно иметь слишком много орхидей. Это как сказать «у меня слишком много книг» или «слишком много восходов».

— Восход один. Каждый день новый, но один.

— Тем более. Их много. И все разные. Как орхидеи.

Она посмотрела на него с подозрением.

— Вы сейчас серьёзно рассуждаете о множественности восходов?

— Абсолютно серьёзно. Это очень важный философский вопрос. Можно ли считать каждый восход отдельным событием или это одно и то же солнце, просто в разных координатах? Я склоняюсь к первому.

— Вы склоняетесь к тому, чтобы не покупать мне орхидеи, потому что уже купили достаточно.

— Меня раскрыли. — Он вздохнул с притворным сожалением. — Ладно, договорились. Больше никаких орхидей. Только фикусы.

— Ненавижу фикусы.

— Почему?

— У них слишком самодовольный вид. Стоят такие, листья лоснятся, и смотрят на тебя свысока. Как будто знают какую-то тайну и не собираются делиться. Нина, кстати, с ними разговаривает. Я слышала. Она называет их «Петровичами» и жалуется, что они плохо растут. А они растут прекрасно, просто притворяются, чтобы она уделяла им больше внимания.

Влад моргнул. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Камила уже видела однажды, настоящей, без защиты.

— Никогда не думал о фикусах в таком ключе. Вы только что разрушили моё представление о комнатных растениях. И заодно объяснили, почему Нина таскает удобрения на восточное крыло.

— Я рада, что могу быть полезной не только в устранении врагов, но и в разрушении стереотипов о фикусах.

— Это бесценный навык. Серьёзно, если вся эта история с Голубевым провалится, вы всегда можете стать флористом-консультантом. С таким подходом к фикусам у вас не будет отбоя от клиентов.

— Я подумаю над вашим предложением.

Она всё ещё стояла у стеллажа с орхидеями, но её плечи, обычно напряжённые, готовые к атаке, слегка опустились. Влад, заметив это, сделал шаг в оранжерею — не внутрь, а так, на границу, обозначая, что он здесь гость, а не хозяин.

— Можно присесть? — спросил он, кивая на плетёное кресло в углу.

— Это ваша оранжерея, — ответила Камила. — Вы можете делать здесь что угодно.

— Нет. Это ваша оранжерея. С тех пор как здесь поселились ваши орхидеи, она перестала быть моей. Я просто иногда заимствую воздух.

Он сел в кресло, вытянул длинные ноги, откинул голову на спинку. В его позе было столько расслабленности, сколько Камила никогда не видела — обычно он сидел как натянутая струна, даже когда казался спокойным. А сейчас он просто… сидел. Как обычный человек, уставший после долгой недели, который хочет побыть в тишине рядом с кем-то, кто не требует немедленных ответов и решений.

Камила поколебалась секунду. Потом села в кресло напротив, подобрав под себя ноги. Это была её привычная поза для чтения, для размышлений, для тех редких минут, когда она позволяла себе не быть солдатом. Она не знала, зачем позволила себе это сейчас. Но не стала анализировать. Иногда анализ только мешает.

— У вас есть любимый фильм, за который вам стыдно? — спросила она.

Влад открыл один глаз.

— Простите?

— Любимый фильм, за который вам стыдно. У всех есть такой. Я отвечу честно, если вы ответите первым.

Он смотрел на неё с подозрением, но в уголках его губ уже дрожала улыбка.

— Это допрос?

— Это обмен данными. Я делюсь информацией о книге про барсука. Теперь ваша очередь делиться чем-то личным.

— Шантаж. Чистой воды шантаж.

— Абсолютно. Итак?

Он вздохнул с трагической обречённостью человека, который понимает, что у него нет выбора.

— «Красотка», — выпалил он и тут же зажмурился, как будто ожидал удара.

Камила моргнула. Потом ещё раз. Потом до неё дошло.

— Вы серьёзно?

— Нет! То есть да. То есть… там Джулия Робертс в красном платье. И это… ну, технически хорошее кино. Про социальное неравенство. Искусство.

— Вы оправдываетесь.

— Я констатирую факты.

— Вы оправдываетесь, потому что стыдитесь своего вкуса.

— Я не стыжусь. Я просто… предпочитаю не афишировать. Это разные вещи.

— «Красотка», — повторила Камила смакуя. — Влад Куертов, владелец теневой империи, человек, которого боятся политики и криминальные авторитеты, обожает фильм про проститутку и миллионера.

— Там не проститутка, там эскортница. И вообще, фильм о классовых различиях в капиталистическом обществе! — Он уже почти смеялся, и это было так необычно, так странно, так… человечно, что Камила не выдержала.

Она рассмеялась. Коротко, хрипло, словно непривычно — она действительно давно не смеялась, не помнила, когда в последний раз позволяла себе эту роскошь. Но сейчас, глядя на Влада, который пытался с серьёзным лицом защищать свои кинопредпочтения и не мог сдержать улыбку, она просто не смогла удержать смех.

— Вы чудовище, — сказал он беззлобно.

— Я просто ценю честность.

— Хорошо. Ваша очередь. Ваш постыдный любимый фильм.

Камила задумалась. Она действительно редко смотрела кино, особенно в последние годы. Но где-то в глубине памяти, в той её части, которая ещё помнила время до приюта, до тренировок, до первой крови, хранилось одно воспоминание.

— «Один дома», — сказала она тихо.

Влад поднял бровь.

— Серьёзно? Рождественская комедия про маленького мальчика?

— Там гениально выстроена система ловушек, — ответила Камила с вызовом. — С использованием минимальных ресурсов. И психологическое давление на преступников. И тактика запугивания. Это… технически блестящий фильм.

— Вы оправдываетесь.

— Я констатирую факты.

— Вы оправдываетесь, потому что стыдитесь своего вкуса.

Камила скрестила руки на груди.

— Это другое.

— Чем же?

— Там нет Джулии Робертс в красном платье.

Влад засмеялся — открыто, искренне, запрокинув голову. Этот смех заполнил оранжерею, смешался с запахом влажной земли и цветов, прогнал остатки утренней серости.

— Сдаюсь, — сказал он. — Вы выиграли этот раунд.

— Я всегда выигрываю.

— Скромность вам идёт.

— Я не скромная. Я реалистичная.

— Это точно. — Он помолчал, всё ещё улыбаясь. — Знаете, когда Игорь… мой бывший помощник… когда он начал подмешивать цианид в мой кофе, я сначала не поверил. Решил, что мне показалось. Что это горечь от пережаренных зёрен. Я же не специалист по ядам, в отличие от некоторых. — Он кивнул в её сторону. — Три дня пил этот кофе и думал: «Надо бы пожаловаться поставщикам». А потом случайно заглянул в кабинет Игоря и увидел на его столе брошюру. Консультант по оптимизации бизнес-процессов. Некто Аркадий Львович. Специалист по кадрам и «деликатным вопросам». Я навёл справки. Аркадий Львович работал с Голубевым. Два года. Консультировал по вопросам безопасности и «работы с персоналом».

Камила слушала, не перебивая.

— Игорь не был злым человеком, — продолжил Влад. — Он просто устал. Двадцать лет на одной должности сначала работал с моим отцом, после со мной, без повышения, без благодарности. Я платил ему хорошие деньги, но никогда не спрашивал, как у него дела, есть ли семья, о чём он мечтает. Он был для меня функцией. Идеальный помощник, безотказный механизм. А механизмы не имеют чувств. Поэтому когда пришёл Аркадий Львович и сказал: «Вы достойны большего. Вас недооценивают. Хотите, я помогу вам получить то, что вы заслуживаете?» — Игорь согласился. Не из жадности. Из обиды.

— И что с ним сейчас?

— Я уволил его. Без уголовного дела, без публичного скандала. Просто выплатил выходное пособие и попросил уехать из города. Он уехал. К матери, в Тверь. Кажется, открыл маленькую пекарню. — Влад усмехнулся. — Он всегда мечтал печь хлеб. А я не знал. Двадцать лет работал с человеком и не знал, что его мечта — печь хлеб.

Камила молчала. Она думала о том, сколько всего мы не знаем о людях, с которыми пересекаемся каждый день. О домработницах, которые молча ухаживают за её орхидеями. О «Сове», которая никогда не рассказывает о своей личной жизни. О Владе, который двадцать лет не знал, что его помощник мечтает о пекарне.

— Ты не обязан был знать, — сказала она тихо. — Люди не обязаны рассказывать о своих мечтах начальству.

— Обязаны? Нет. Но могли бы. Если бы я создал среду, в которой это возможно. — Он вздохнул. — Ладно. Это всё лирика. Давай лучше о фикусах.

— О фикусах?

— Ну да. Ты сказала, что у них самодовольный вид. Я хочу понять, чем фикус отличается, скажем, от пальмы с точки зрения визуальной спеси.

Камила посмотрела на него с подозрением.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Мне нужно отвлечься. И тебе, судя по всему, тоже.

Она помолчала, потом медленно кивнула.

— У фикусов листья крупные, блестящие, всегда развёрнуты к свету. Как будто они позируют. Пальмы — те скромнее. У них листья свисают, они не требуют внимания. А фикусы стоят и смотрят на тебя: «Ну, давай, полей меня. Я жду».

— А орхидеи?

— Орхидеи — другие. Они не требуют. Они просто… есть. И если ты о них заботишься, они цветут. А если нет — они тихо угасают. Без упрёков.

Влад кивнул, принимая эту классификацию.

— Значит, фикусы — это экстраверты с нарциссическим расстройством. Пальмы — интроверты. А орхидеи — те самые люди, которые никогда не просят о помощи, даже когда умирают.

— Примерно так.

— И к какому типу относишься ты?

Камила замерла. Вопрос был слишком личным, слишком прямым. Она не знала, как на него ответить.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, орхидея. Которая не просит о помощи.

Влад посмотрел на неё долгим взглядом.

— А я, кажется, фикус, — сказал он. — Стою, блестю листьями и требую, чтобы меня заметили. Только непонятно, зачем.

— Чтобы кто-то полил тебя вовремя.

— Ага. И перестал подсыпать цианид в кофе.

— Это уже следующий этап эволюции фикусов.

Он улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было ни горечи, ни усталости. Только тёплая, почти детская благодарность.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что разговариваешь со мной. Не как с работодателем. Как с фикусом.

Камила фыркнула.

— Не обольщайся. Я просто тренирую навыки флориста-консультанта.

— Я запомню. Когда откроешь свой бизнес, буду первым клиентом.

— Учту.

— А ты когда-нибудь хотела быть кем-то другим? — спросил Влад. — Не убийцей. Не Орхидеей. Просто… девушкой, которая работает в офисе, ходит по пятницам в кино, мечтает о отпуске на море?
— Нет, — ответила она честно. — Я никогда не умела мечтать о нормальной жизни. Потому что не знаю, какая она. У меня не было образца. В детстве я думала, что все живут так, как я. Потом поняла, что нет. Но было уже поздно. Я стала тем, кем стала. И это единственная жизнь, которую я умею жить.
— Но если бы могла выбрать?
Она помолчала.
— Я бы выбрала быть архитектором. Или садовником. Строить дома или выращивать растения. Создавать, а не разрушать.
— Ты ещё можешь. Когда всё закончится.
— Нет, — тихо сказала она. — Такие, как я, не становятся садовниками. Слишком много крови на руках. Её не смыть.Только откупаться от этого домашней оранжереей.

Он не стал спорить. Только кивнул, принимая.

— Знаешь, я вот думаю, — вдруг сказал он, и его голос изменился, стал почти озорным. — Если бы мы не встретились при таких обстоятельствах, где бы мы могли познакомиться?
— Что?
— Ну, представь. Я — обычный парень, менеджер среднего звена. Ты — садовник в оранжерее. Я прихожу купить цветок для мамы на восьмое марта. И вижу тебя среди орхидей. Что бы ты сказала?
Камила посмотрела на него как на умалишённого.
— Я бы спросила: «Вам помочь?»
— А я бы ответил: «Да, мне нужен цветок, который не завянет через неделю. И который не требует сложного ухода. И чтобы был красивый».
— Тогда я бы посоветовала спатифиллум. Он неприхотлив, цветёт белыми парусами и очищает воздух.
— Скучно. А орхидею?
— Орхидея требует внимания и знаний. Если вы не готовы уделять ей время, она погибнет. Я бы не рекомендовала.
— А если готов?
— Тогда — фаленопсис. Он самый выносливый. Белый, вон тот, на верхней полке.
— Я бы купил. И пришёл через месяц с вопросом, почему у неё желтеют листья.
— Потому что вы залили корни. Орхидеи не терпят избытка влаги.
— А как правильно?
— Нужно смотреть на корни. Когда они становятся серебристыми — пора поливать. И не льют воду в центр розетки, только в поддон или погружением.
— Сложно. Я бы пришёл ещё раз. И ещё. Под разными предлогами. — Он улыбнулся, и эта улыбка была совсем не деловой, не холодной. Тёплой, почти мальчишеской. — И в конце концов пригласил бы тебя на кофе. Настоящий, сваренный по всем правилам. Ты бы согласилась?
— Нет, — сказала Камила. — Я не пью кофе с незнакомцами.
— А если бы я приходил каждую неделю и покупал орхидеи, пока вся квартира не превратилась бы в джунгли?
— Тогда бы я подумала, что вы либо коллекционер, либо маньяк. И посоветовала бы вам психотерапевта.

Он рассмеялся. Коротко, искренне, запрокинув голову. Камила смотрела на него и не узнавала. Это был не Влад Куертов, король теневого мира. Это был просто парень, который смеётся над глупой шуткой в полумраке зимнего вечера. И это было… странно. И почему-то не раздражало.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — А если серьёзно? Ты когда-нибудь была на свидании?
— Это допрос?
— Просто любопытно.
— Была. Один раз. Провально.
— Расскажешь?
— Нет.
— Ну пожалуйста. — Он сложил руки в молитвенном жесте, и это было так нелепо, что у неё дёрнулся уголок губ.
— Это была подстава. Меня отправили на заказ, а легенда требовала романтического ужина. Я весь вечер слушала, как он рассказывает о своей коллекции марок, и пыталась не уснуть. В конце я должна была оставить его в живых. Я оставила. Но он, кажется, до сих пор в терапии.
— Бедняга, — сочувственно сказал Влад. — Марки — это серьёзное испытание.
— Не иронизируй. Ты сам, небось, водил девушек в оперу и рассказывал о биржевых индексах.
— Оперу ненавижу. И никогда не рассказывал о работе. Я просто молчал и делал вид, что я загадочный. Работало процентов в тридцати случаев.
— Тридцать процентов — это низкая эффективность.
— Я не стремился к высоким показателям. Я вообще не стремился к отношениям. Это отвлекает и ослабляет.

— А сейчас? — спросила она и тут же пожалела.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Сейчас я тоже не стремлюсь. Но иногда… иногда полезно вспомнить, что ты не только машина для решения задач. Иногда полезно просто сидеть и говорить ни о чём с человеком, которому не нужно ничего доказывать.

Камила отвела глаза.
— Ты слишком много говоришь сегодня.
— Ты тоже. И это… нормально. Впервые за долгое время — нормально.

Они замолчали. Дождь за окном начал редеть, небо светлело. Утро медленно перетекало в день, и вместе с ним возвращались дела, заботы, угрозы. Но здесь, в оранжерее, среди орхидей и разговоров о фикусах, было тепло и тихо.

Влад взглянул на часы.

— Данные от «Совы» придут через час, — сказал он. — Нужно просмотреть.

— Да, — согласилась Камила. — Нужно.

Но никто из них не двигался с места. Капли падали за окном, тихо и бесконечно, укутывая мир в шумную приятную симфонию. Орхидеи цвели, фикусы молчаливо осуждали их обоих. А они сидели в креслах, разделённые расстоянием в два метра и тысячами невысказанных слов, и не хотели уходить.

Потому что здесь, в этой тишине, среди земли и цветов, не нужно было быть Лилией, Орхидеей или королём теневого бизнеса. Здесь можно было быть просто людьми, которые устали и хотят побыть рядом с кем-то, кто не требует ответов.

— Ещё пять минут, — сказал Влад.

— Хорошо, — ответила Камила.

И пять минут растянулись в вечность.