Орхидея//Kyertov

Рассвет третьего дня Камила встретила в «комнате подготовки» — белом, безоконном кубе, залитом неестественно ярким светом. Процесс превращения в Лилию был методичной пыткой. Каждый штрих туши на ресницах, каждый локон, уложенный щипцами, каждый шнурок, затянутый на корсете, казался шагом в камеру с мягкими стенами. Она смотрела в зеркало, и ей хотелось закричать, разбить это отражение хрупкой, завитой куклы в платье цвета увядшей пионовидной розы. Вместо этого она позволила губам дрогнуть в подобранной, робкой улыбке.

Влад явился за ней в черном костюме с белой рубашкой. Как не банально. Его взгляд, скользнув по ней, был быстрым и холодным, как диагностический луч.
— Прекрасно, — констатировал он, протягивая руку в белой перчатке. — Напоминаю, ваша задача — не слиться с толпой, а стать её частью, оставаясь мишенью. Ведите себя соответственно.

В машине она молчала, глядя на своё искажённое отражение в тонированном стекле. Внутри кипела тихая, яростная ирония. Бал. В двадцать первом веке. Собрание хищников, играющих в аристократов, разодетых в перья и бархат времён, когда мылись раз в год. Ей хотелось рассмеяться. Вместо этого она представила, как заводит разговор с Владом об этом, наблюдая, как его маска светского льва даст трещину от её цинизма.

—Ну какой сука бал... Я поражаюсь причюдам богатых людей с черствой натурой и грязными делами. — тихо прошипела Камила, поправляя и запахивая серенькую укороченную шубу которую было сложно назвать теплой.

Зал Гостиного двора ослеплял напыщенной роскошью. Музыка, запах пачули и шампанского, шелест шёлка — всё это было настолько искусственно и нелепо, что её внутренний смех превратился в ледяную, острую иглу, которой она протыкала этот надутый мыльный пузырь изнутри.

Их ввели в водоворот представлений. Камила, сжимая в перчатке руку Влада чуть сильнее необходимого, изображала восхищённое очарование. Почему наемная убийца сейчас будет отыгрывать роль влюблённой дуры в роскошном платье, а не заниматься тем, чем ей и стоило!?

—А нельзя было пропустить это мероприятие? —Тихо спросила брюнетка, держа за две руки кудрявого, словно рассказывая что то безумно сокровенное.
—Нельзя.
—А жаль. Очень жаль.

Когда они пошли в вальс, его рука на её талии была железной скобой.
— Вы вальсируете как наёмник на минном поле, — тихо сказал он, его губы почти не шевелились.
— А вы ведёте так будто всю жизнь посветили вальсу. Скажите спасибо что все ноги вам не истоптала пока-что. — так же тихо парировала она, грациозно следуя за его шагом. — Предлагаю сменить тему. Видите того толстяка в очках с золотой оправой? Он пятый раз за вечер поправляет очки. И вы понимаете что это не обычные очки.

Влад едва заметно кивнул. — Принято к сведению. Теперь улыбнись и посмотри на меня так, будто я только что пообещал тебе остров.
Она закинула голову и рассмеялась тем мелодичным, дурацким смешком, который придумала для Лилии. — О, милый, только не остров! Там же, наверное, ужасный интернет!

Её игра была безупречной для внешнего наблюдателя. Для посторонних она была очаровательно глуповата, ослепительно влюблена и полностью поглощена своим Владом. С дамами она щебетала о «невероятном вкусе» своего кавалера, о его «заботе» и о том, как он «просто приказал» ей надеть это платье, и она, конечно, не могла ослушаться.

С мужчинами, которые пытались к ней подкатить, она играла в наивную, верную возлюбленную, тут же переключая разговор на достоинства Влада. «Вы так смешно шутите, Сергей Петрович! Но мой Влад говорит, что самоирония — признак ума. Он, наверное, самый умный человек, которого я встречала!»

Внутри же она вела непрекращающийся, язвительный монолог. Господи, посмотри на эту пару. Она ненавидит его, он спит с её лучшей подругой, и они делают вид, что соревнуются, у кого больше бриллиантов на запонках. Театр абсурда. И я здесь главная дура на сцене.

Вечер тянулся, бесконечный и изнурительный. Маска Лилии начинала давить на лицо, как гипс. Мышцы щёк болели от постоянной улыбки. Но внутренний радар работал без сбоев. Она заметила, как Артём Голубев наблюдает за ней из-за бокала, его взгляд теперь был лишён отеческой теплоты, в нём читался холодный, аналитический интерес. Она заметила, как один из охранников на входе слишком часто смотрит на часы и трогает рукой за ухо — признак связи. Она заметила, как нервно теребит перстень пожилой господин, которого Влад представлял как «старого друга отца» — по её данным, он был должен Голубеву крупную сумму и балансировал на грани разорения.

Именно этот «друг отца»,Александр Оболенский, стал невольным катализатором. Подвыпив, он подошёл к Владу, похлопал его по плечу с мокрыми от сентиментальности глазами.

— Владик, рад видеть! И с такой дамой! Красавица! Прямо как твоя матушка в молодости… душевная была женщина, царство ей небесное. Жаль, так всё вышло…

Влад замер. Его лицо, до этого безупречно-спокойное, на мгновение стало абсолютно пустым, как выбеленная кость. Это была не маска. Это было отсутствие всего. Исчезновение. Камила, стоявшая рядом, почувствовала, как его рука на её талии непроизвольно сжалась так, что боль пронзила даже через корсет. Это длилось долю секунды. Затем маска вернулась, и Влад, ледяным тоном, попросил князя быть осторожнее с бокалом.

Но щель открылась. И Артём Голубев, наблюдавший эту сцену, её увидел. Камила увидела, как он увидел. И поняла: это и есть то «нестандартное», что он искал. Слабость. Боль. Крючок.

Позже, когда они снова оказались наедине на мгновение у балкона, Влад стоял, глядя в ночь, его профиль был резок и безжалостен.
— Моя мать, — сказал он внезапно, не глядя на неё, — покончила с собой, когда мне было пятнадцать. Официально — сердечный приступ. Неофициально — она узнала слишком много о делах моего отца и не смогла этого вынести. Оболенский был одним из немногих, кто знал правду. И одним из тех, кто помог её скрыть.

Он говорил ровно, без эмоций. Сообщал факты. Но Камила слышала под этим стальным тоном скрежет.

— Голубев это знает? — спросила она так же прямо.
— Знает. И будет использовать. Через тебя. Он попытается вызвать у тебя сочувствие, рассказать историю «несчастного мальчика», чтобы ты стала мягче, уязвимее, чтобы через тебя до меня достучаться. Или ударить.

Камила кивнула. Тактика была ясна.
— Что я должна делать?
Влад наконец повернулся к ней. В его глазах бушевала буря, но его голос был спокоен.
— Играй свою роль. Ты — девушка, которая влюблена в успешного, сильного мужчину. Ты не знаешь о его боли. И если кто-то попытается тебе рассказать… ты должна отшатнуться. Не поверить. Защитить свой идеализированный образ меня. Ты ревнуешь к его прошлому. Боишься этой тени. Понимаешь?

Она поняла. Ей нужно было сыграть не сочувствие, а эгоистичный страх, что её сказка может разрушиться. Это было ещё более изощрённо и подло. И идеально вписывалось в легенду Лилии.

— Понимаю.

Маска Влада не дрогнула, но в воздухе повисло ледяное напряжение. Когда Алекандра увели ещё дальше от них, Влад наклонился к ней, якобы чтобы поправить прядь её волос.
— Выдержите паузу, — тихо выдохнул он.
— А я что, — так же тихо ответила она, глядя на него влюблённым взором, — собиралась устроить истерику прямо здесь? Мне кажется, у этой дамы в павлиньих перьях уже припасён пакетик с нюхательной солью. Я подожду более приватной обстановки.

Возвращение в особняк прошло в гробовом молчании. Она сидела, откинувшись на сиденье, чувствуя, как маска Лилии прилипла к её лицу намертво, оставляя под собой химический ожог. Когда машина остановился, она вышла первой, не дожидаясь, пока он откроет дверь. Её шаги по мраморному холлу отдавались резкими, злыми щелчками каблуков.

В гардеробной она сорвала перчатки, с такой силой рванула шнуровку корсета, что хрустнул один из крючков. Платье соскользнуло на пол, и она оставила его там, смятое и ненавистное. Она отдраивала лицо, пока кожа не запылала, смывая слой за слоем чужую личность. Осталось только её собственное, бледное, исчерченное усталостью лицо в зеркале.Переодевшись в черный, уже другой халат, не махровый, а приятный и шёлковый она стала разглядывать свои зелёные глаза в зеркале.

Именно в этот момент в дверь постучали. Коротко, два раза. Она уже знала, кто это.

— Войдите, — сказала она голосом, лишённым всякой интонации.

Влад вошёл. Он снял пиджак, остался в чёрных брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом. В руках он держал два стакана и стеклянную бутылку воды.

Приблизившись, она уловила отсутствие характерного запаха.
— Вода, — пояснил он, протягивая один стакан. — С газом. Кажется, сегодня мы оба заслужили чего-то, что жжёт горло, но алкоголь снижает бдительность.

Она взяла стакан, не благодаря. Он присел на край её кровати, отхлебнул из своего. Она осталась стоять у туалетного столика, опираясь о него костяшками пальцев.Покрутив бокал с водой и незаметно понюхала она насторожилась. Принимать у так скажем незнакомцев напитки, да и вообще что либо рискованно.

— Не бойся, не отравил, это не в моих целях. —Сказал он смотря на её недоверие.

— Голубев клюнул, — сказал Влад. — Ваша… комедийная подача оказалась эффективнее, чем я рассчитывал. Он теперь видит не наивную дуру, а влюбленную девчонку, которую я балую и которой потакаю. Это раздражает его больше, чем простая глупость. Он захочет этим управлять или сломать.

— Через историю с вашей матерью, — констатировала Камила.
— Через историю с моей матерью, — подтвердил он. — Оболенский был его инструментом сегодня. Неумелым, но сигнальным.
Он смотрел на неё, и в его обычно непроницаемых серых глазах читалась тяжёлая, почти физическая усталость. Не от бала. От всего этого.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила она с той же прямой, бесстрастной жестокостью, с какой он сам вёл дела. — Вы даёте мне карту минного поля, по которому только что прошли сами. Я могла бы использовать её против вас.

Он отпил ещё воды, медленно, будто это было лекарство.
— Потому что это поле уже усеяно минами моих врагов. И потому что вы — единственный, кто видит эти мины такими же, какими вижу их я. Не как препятствие, а как элемент ландшафта, требующий учёта. — Он поставил стакан.

— Актёр мог бы сыграть сочувствие. Наёмник проигнорировал бы. Вы… вы будете использовать эту информацию, чтобы укрепить свою легенду и свою позицию. И, возможно, чтобы… прикрыть мою спину в тот момент, когда я не смогу этого сделать сам. В этом разница. В этом суть того, зачем вы здесь.
— С чего такая уверенность во мне? Не боитесь что я сама и нанесу последний удар в спину?
—Нет
—Ну... Нет, так нет...

Она не ждала ответа. Он поднялся, его движения были по-прежнему чёткими, но в них читалась тяжесть.
— Завтра начнётся следующая фаза. Голубев сделает ход. Будьте готовы.
Он направился к двери.
— Влад.
Он обернулся.
— В следующий раз, — сказала Камила, глядя на него поверх стакана, — если вы решите вогнать меня в очередной костюмированный кошмар девятнадцатого века, я потребую в качестве компенсации настоящий остров. С интернетом.

Уголок его рта дрогнул. Это было нечто столь близкое к настоящей, усталой улыбке, что она едва не ахнула.
— Будет рассмотрено, — сухо ответил он и вышел, тихо прикрыв дверь.

Она осталась одна. Тишина особняка снова обрушилась на неё, но теперь она была другой. Не пустой, а… заполненной. Непривычным, острым осознанием странного, вынужденного союза. Он пришёл не для отчёта. Не для инструктажа. Он пришёл разделить тишину после боя. И в этой тишине, среди осколков сброшенных масок, они на секунду перестали быть Владом и Камилой, работодателем и наёмником. Они стали двумя уставшими солдатами в окопе, которые только что пережили одну атаку и знают, что следующая не за горами.

Она допила воду. Минералка пощипывала язык. Она поставила стакан, подошла к окну. Ночь была глухой, беззвёздной. Но где-то вдали, на другом берегу реки, горели огни её прошлой, простой жизни. Она не хотела туда возвращаться. Не сейчас. Потому что здесь, в этой золотой клетке, среди лжи и маскарада, разворачивалась самая сложная и важная операция в её жизни. И её партнёр по этой операции, каким бы циничным и опасным он ни был, только что показал ей уязвимость, которой не показывал никому.

Она прикоснулась пальцами к стеклу, холодному и твёрдому. Страх был ещё там, глубоко внутри. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Не доверие. Никогда не доверие. Но… признание. Признание равного по силе, уму и степени отчаяния. Это был шаткий, опасный фундамент. Но это был фундамент. И на нём можно было строить. Или готовиться к битве.

Она отвернулась от окна и легла в постель, оставив свет в коридоре. Впервые за эти дни она не чувствовала себя полностью одинокой в этом огромном, враждебном доме. И это осознание было одновременно облегчением и самой страшной угрозой из всех.