23 глава.
Рассвет 28 ноября был свинцово-серым и ледяным. Тихонов, его два товарища и шестеро подростков встретились на заранее условленном месте — на старой лесной дороге, ведущей к заброшенной лаборатории. Никто не говорил лишних слов. Глаза, полные усталости и решимости, красноречивее любых речей говорили о том, что путь назад отрезан.
Они разделились, как и договаривались. Тихонов, Дарьяна прихрамывающая, но упрямо отказывающаяся от помощи и Вадим технарь с тяжёлым рюкзаком оборудования направились в обход, к заросшему кустарником склону над предполагаемым местом ритуального зала. Их задача — найти точку обзора и координировать.
Рома, Игорь и Антон, сжимая в руках подобранные в гараже увесистые гаечные ключи и отрезки трубы, бесшумно, как тени, двинулись вправо, чтобы занять позицию у правого фланга главного входа — массивной, полуразрушенной бетонной плиты.
Катя и Полина, с бейсбольной битой и ломом, такими же тихими и сосредоточенными, ушли влево.
Ожидание в ледяном безмолвии леса было пыткой. Минуты тянулись, как часы. Дарьяна, лёжа на холодной земле рядом с Тихоновым, всматривалась в подзорную трубу, которую дал ей Вадим. Она видела заснеженную крышу лаборатории, клубы пара из вентиляционных шахт и... движение. Охранник. Один. Потом ещё один. Их было немного, но они были настороже.
Пещера, вернее, главный ритуальный зал, представляла собой чудовищное зрелище. Это была не естественная полость, а, судя по всему, старый подземный зал лаборатории, чей бетонный купол был частично выколочен, создавая огромное, неровное отверстие в «потолке». Через это отверстие и должен был литься свет кровавой луны. А вокруг него, по краям пролома, оставались узкие, опасные бетонные выступы и балки — именно там, притаившись, лежали Тихонов, Дарьяна и Вадим.
Их позиция была идеальной для обзора, но адской по напряжению. Они лежали на холодном, пыльном бетоне, в считанных метрах над головами тех, кто был внизу. Дарьяна, прижавшись к полу, смотрела вниз через выступ, и её сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Внизу, в центре зала, освещённые трепещущим светом факелов, стояли шесть прозрачных контейнеров, наполненных тёмной, почти чёрной, густой жидкостью. В каждом из четырёх меньших были дети: Оля, Маша, Костя, Максим. Их лица за стеклом были искажены немым ужасом. В двух больших — Есения и незнакомый парень. Они казались почти безжизненными, лишь слабые движения грудных клеток выдавали, что они ещё дышат.
И вот, от алтаря, где лежал тот самый красный дневник, отделились двое. Не охранники — помощники Жреца. Один высокий и костлявый, другой — плотный, с безразличным лицом мясника. В их руках блестели не ножи, а длинные, тонкие, изогнутые скальпели или что-то очень похожее. Их движения были отрепетированными, лишёнными суеты.
Они подошли к первому контейнеру — к тому, где была Маша. Высокий помощник что-то негромко проговорил на том же гортанном языке, что и Жрец. Плотный приложил ладонь к стеклу на уровне, где внутри была видна детская ручонка, беспомощно прижатая к стенке. Потом он, без тени эмоций, провёл лезвием по внешней стороне стекла, будто совершая символическое действие. Но этого, видимо, было недостаточно.
Высокий сделал знак кому-то невидимому. Раздался тихий щелчок, и в верхней части контейнера открылся небольшой люк-иллюминатор, достаточно большой, чтобы просунуть руку. Плотный помощник, не меняясь в лице, просунул внутрь руку со скальпелем. Дарьяна вверху задохнулась, вцепившись в рукав Тихонова. Она видела, как внутри контейнера Маша дёрнулась, пытаясь отпрянуть, но её движения были вязкими, замедленными чёрной жидкостью.
Лезвие блеснуло. Быстро, точно. На внутренней стороне стекла, прямо напротив того места, где была рука девочки, появилась тонкая, алая полоска крови, растекшаяся в тёмной воде.
— Боже... — прошептала Дарьяна, и её голос был полон такого ужаса, что Тихонов резко сжал её плечо, заставляя молчать.
Они перешли к следующему контейнеру. К Косте. Та же процедура. Открытие люка. Быстрое, безжалостное движение. Алая нить в чёрной воде.
Они шли по кругу, методично, как конвейер. Максим... Оля... С каждым новым алым росчерком в контейнерах, внутри Дарьяны что-то ломалось. Это была не просто жестокость. Это был холодный, систематичный акт подготовки, как чистка овощей для готовки. Детей не убивали сразу — их «подготавливали», метили, выпускали кровь, возможно, как часть какого-то древнего, изуверского протокола.
Они подошли к контейнеру с Есенией. Дарьяна увидела, как веки её подруги дрогнули, когда внутрь просунулась рука с лезвием. Есения не кричала. Она, кажется, уже была за гранью. Алый след на стекле появился и там.
И вот они направились к последнему — к незнакомому парню. Жрец, наблюдавший за всем с каменным лицом у алтаря, кивнул, и в его взгляде читалось удовлетворение. Набор был почти готов.
Именно в этот момент, когда плотный помощник уже протягивал руку к люку шестого контейнера, Тихонов в рацию, сдавленно, но чётко, произнёс то самое слово: «Гром».
И ад вырвался на свободу.
Звук выстрелов Тихонова и Вадима сверху, направленных в потолок и стены для создания хаоса, смешался с рёвом Ромы, Антона и Игоря, ворвавшихся справа, и звонкими ударами биты Кати и Полины слева. Но для Дарьяны, которая уже не видела ничего, кроме контейнера с Есенией и того самого помощника у последнего саркофага, мир сузился до одной цели — остановить это сейчас. И она, забыв про страх и боль, поползла к краю обрыва, готовясь спрыгнуть вниз, в самую гущу кошмара, который нужно было остановить любой ценой.
— Вижу двух у входа. Ещё один патрулирует периметр слева от вас, Катя, — тихим, но чётким шёпотом передала она в рацию.
— Принято. Видим, — так же тихо отозвался голос Кати.
План Тихонова был прост: дождаться, когда основная группа охранников сменится или соберётся внутри на «подготовку», и тогда действовать быстро. Но планы редко переживают встречу с противником.
Через полчаса в рации Вадима, настроенного на сканирование эфира, послышались обрывки переговоров: «...все на места. Начинаем подготовку сосудов. Луна через три часа...»
— Они начинают, — мрачно констатировал Тихонов. — Ждать больше нельзя. Пошли. Группы прикрытия, на выход! Мы идём на прорыв. Вадим, глуши связь.
В лесу что-то изменилось. Тишина стала звенящей, предгрозовой. Рома, прижавшись к холодному бетону стены, встретился взглядом с Игорём. Тот кивнул. Слева мелькнуло движение — Полина сделала им знак: «Готовы».
Из рации тихо прозвучал голос Тихонова, уже не шёпотом, а низким, командным тоном: «Всем группам. В атаку. СЕЙЧАС».
Что было дальше, слилось в калейдоскоп оглушительных звуков, резких движений и вспышек адреналина.
Рома и Антон выскочили из укрытия первыми, как раз в момент, когда у входа сменились двое охранников. Удивление сыграло им на руку. Антон, не помня себя от ярости, сбил с ног первого мощным ударом плеча. Рома парировал удар второго и ответил ударом ключа по руке, выбивая оружие. Игорь тут же навалился, чтобы скрутить.
Слева раздался звонкий удар по металлу и крик — Катя и Полина вступили в бой со своим «патрульным». Девчонки, оказалось, дрались отчаянно и слаженно.
Тихонов, Дарьяна и Вадим в это время уже спускались по старой, аварийной лестнице внутри здания. Выстрелы и крики снаружи заглушали их шаги. Они вышли в длинный, тёмный коридор, ведущий к источнику гула и того самого монотонного напева.
И тут Дарьяна её увидела. Через полуразрушенный проём в стене — ту самую пещеру с выколотым потолком. Багровый свет ещё не лился, но факелы уже горели. И шесть контейнеров... они были уже заполнены той чёрной жидкостью. В них были люди. Дети. Есения. Незнакомый парень.
— Нет... — вырвалось у неё, и она, забыв про боль, рванулась вперёд.
В зале царила лихорадочная активность. «Жрец» и его помощники, заслышав шум снаружи, ускорили подготовку. Они уже подходили к контейнерам с теми самыми изогнутыми ножами.
Началось.
То, что последовало, было не битвой, а хаотичным, яростным спасением. Тихонов и Вадим открыли огонь по вооружённым охранникам у дальнего входа, отвлекая их. Дарьяна, добежав до первого контейнера с Максимом внутри,схватила с пола брошенный кем-то лом и изо всех сил ударила по толстому стеклу. Треск, но оно выдержало. Она ударила снова. И снова.
Рома, Игорь и Антон, справившись с охраной снаружи, ворвались в зал следом. Их появление стало переломным. Антон, увидев сестру в чёрной воде, с рёвом бросился к её контейнеру и начал бить по нему голыми руками, не чувствуя боли.
Рома и Игорь бросились к контейнерам с Есенией и незнакомым парнем. Катя и Полина, вбежав следом, принялись вытаскивать уже освобождённых детей из осколков и липкой жидкости, уводя их в сторону от схватки.
«Жрец», увидев, как рушится дело всей его жизни, с кинжалом в руке бросился не к детям, а к Роме, который как раз разбивал последнее стекло. В его безумных глазах горела мысль: если не удастся завершить ритуал, то хотя бы забрать «ключевого» юношу.
Но он не успел. Тихонов, ведя огонь, переместился и оказался у него на пути. Не стреляя риск попасть в своих,он пошёл в лобовую атаку. Короткая, жестокая схватка — и кинжал выбит, а сам «Жрец» сбит с ног умелым приёмом и прижат к полу.
Главный зачинщик был обезврежен. Его помощники, видя это, прекратили сопротивление.
Тишина. Оглушительная, наступившая внезапно. Её нарушали только прерывистое дыхание, всхлипывания детей и звук сирен, доносящихся снаружи — Вадим успел дать сигнал своим в область, и подкрепление, наконец, прибывало.
Дарьяна опустилась на колени рядом с разбитым контейнером, из которого Игорь и Полина только что вытащили Костю. Всё тряслось. Руки, ноги, всё внутри. Она подняла глаза. Рома стоял в нескольких шагах, вытирая кровь с разбитой брови, его взгляд искал её. Их глаза встретились. Никто не улыбался. Не было места радости. Было только огромное, давящее облегчение и пустота после адреналина.
Он переступил через осколки, подошёл и просто обнял её, крепко-крепко, прижимая к своей грязной, пропахшей дымом и потом куртке. Она вжалась в это объятие, спрятала лицо, и только тогда позволила себе заплакать — тихо, беззвучно, от всей накопленной боли и страха.
Вокруг них суетились люди в форме, медики укутывали спасённых детей в одеяла, Тихонов отдавал распоряжения. Багровая луна, поднявшаяся над отверстием в потолке, смотрела на эту картину холодным, равнодушным оком. Её время прошло.
Кошмар закончился. Не сказочным «и жили они долго и счастливо». Он закончился тяжёлой, выстраданной победой, которая оставила шрамы — и на телах, и в душах. Но он закончился. А это было главное. Всё остальное — слёзы, боль, долгие разговоры со следователями, ночные кошмары и трудное возвращение к обычной жизни — было уже после. А «после» — значило, что они выжили. Все.
— Всё закончилось, Дарьяна, — сказал Рома, подходя к ней. Его лицо было в саже и царапинах, но глаза светились невероятным облегчением. Он взял её руки в свои — грязные, потные, но тёплые и очень, очень настоящие.
— Да, — выдохнула она, чувствуя, как от этого прикосновения по спине бегут мурашки. — Закончилось.
Он притянул её ближе, его взгляд стал серьёзным, почти уязвимым.
— Только не уходи, ладно? — попросил он тихо.
Её сердце ёкнуло. — А почему я должна уходить? — она попыталась улыбнуться, но губы плохо слушались.
— Твоё время скоро придёт, — он пожал плечами с какой-то странной, горькой усмешкой, будто говорил о чём-то, чего она не понимала. И прежде чем она успела что-то ответить, он затянул её в поцелуй.
Это было нечто невероятное. После всего этого ужаса, холода и страха — его губы были тёплыми, живыми, полными такой страсти и такой нежности, что у неё перехватило дыхание. Это был самый сладкий, самый победный поцелуй в её жизни. Поцелуй тех, кто выжил, кто прошёл через ад и нашёл друг друга в его эпицентре.
Но тут, сквозь сладость, пробился ледяной шип. Шёпот. Не голос, а сама мысль, вползающая в сознание, как ядовитый туман:
«Всё не по-настоящему...»
Её сердце, только что певшее от счастья, вдруг заколотилось с новой, болезненной силой. Разум начал мутнеть, картинка перед глазами — его лицо, залитое багровым светом луны, — поплыла, задрожала, как мираж.
— Просыпайся, Дарьяна! — его голос прозвучал уже не ласково, а с отчаянной тревогой.
— Что?! — она отпрянула, пытаясь сфокусироваться на нём. — Но я не сплю, дурачок... — она попыталась горько усмехнуться, но внутри всё сжималось, сердце будто разлеталось на миллион острых осколков, разрезая её изнутри.
— Проснись, Дарьяша! — теперь он уже кричал, и в его крике была неподдельная паника. Он схватил её за плечи и стал трясти. Его пальцы, только что такие тёплые, стали огненными, обжигающими сквозь ткань. Его глаза, полные печали секунду назад, теперь были наполнены чистым, необъяснимым ужасом. Ужасом за неё.
И тут она увидела. Увидела не его, а себя. Кончики её пальцев начали таять, растворяться в воздухе, превращаясь в золотистую пыль. Потом кисти. Потом руки. Она не чувствовала боли, только нарастающий, всепоглощающий ужас небытия.
— Что со мной, Рома?! — её собственный голос прозвучал искажённо, далёко-далёко, и по её растворяющимся щекам потекли слёзы, которые испарялись, не долетев до подбородка.
— Проснись!! ХВАТИТ СПАТЬ! ЭТО ТВОЙ САМЫЙ ХУДШИЙ КОШМАР! — его крик стал последним, что она услышала, прежде чем его образ, пещера, свет, боль — всё разлетелось в вихре света и звука.
И тут...
Дарьяна проснулась.
Яркий солнечный свет бил в глаза. Она лежала в своей кровати, в своей комнате, утопая в знакомых мягких подушках. Над ней склонилось озабоченное лицо матери.
— Боже, я думала, ты уже не проснёшься, — мама покачала головой, но в её голосе была обычная, бытовая досада, а не следы пережитого кошмара. — Ты спишь уже пятнадцать часов! Я, конечно, понимаю, что выходной, но пошли, ты мне должна помочь с покупками.
И, не дожидаясь ответа, мама развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой.
В комнате воцарилась тишина. Гулкая, оглушительная, нереальная.
«В смысле... это всё был сон?»
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и нелепый. Дарьяна медленно села на кровати. На ней была её любимая пижама. На тумбочке лежал телефон. За окном шелестели осенние листья обычного дерева. Никакого леса. Никакого комендантского часа.
«Но как?.. То есть в школу не приходили новые пятеро парней? Есения не пропадала? Марго... Рома...»
— Нет, — она прошептала вслух, пытаясь отогнать нахлынувшую волну паники. — Такого не может быть. Меня просто... вывезли. Отправили домой после того, как мы всех нашли. Я в шоке, вот и всё.
Она судорожно схватила телефон, чтобы проверить дату. Её пальцы дрожали. Экран ярко вспыхнул.
1 октября 2025 года. 11:47.
Она застыла. Она уснула... вчера вечером. 1 октября. А сейчас... всё ещё 1 октября. Прошло не два месяца кошмара. Прошло всего несколько часов ночного сна.
«Но как?!» — беззвучный крик застрял у неё в горле.
Она сидела на кровати, ощущая полный, абсолютный аут. Мир вокруг был знакомым, тёплым, безопасным. Но он казался плоским, картонным, ненастоящим после той пугающей, болезненной, но невероятно объёмной реальности, которую она только что пережила.
И тогда, самая страшная мысль, ледяным ножом вошла в самое сердце:
«То есть... не существует никакого Ромы?»
Это было не вопрос. Это был приговор. Приговор, от которого всё внутри оборвалось и рухнуло в бездонную, леденящую пустоту. Она сидела одна в солнечной комнате, и тишина вокруг стала звенеть громче любого выстрела в той, другой, такой яркой и страшной реальности, которой, возможно, никогда не было.
Дарьяна сидела, уставившись в пустоту. Солнечный зайчик плясал на стене, но он казался плоской картинкой. Запах маминой овсянки из кухни — удушливо-бытовым. Всё было слишком правильным, слишком мирным. Слишком... чужим.
Она медленно подняла руки перед лицом. Те же пальцы. Никакой золотистой пыли. Но под кожей, казалось, всё ещё гудело эхо той боли, когда она растворялась. «Самый худший кошмар», — сказал он. А что, если он был прав? Что, если это — мирная комната, мама с покупками — и есть кошмар? Или что-то ещё хуже?
Она судорожно открыла телефон, не зная, что искать. Соцсети. Обычная лента. Мемы, фото еды, сторис одноклассников с выходных. Никаких новостей о пропавших детях. Никаких экстренных сообщений. Она открыла список контактов. Есения, Полина, Катя — все на месте. Номера знакомые. Она ткнула в имя Еси. Вызов.
Трубку взяли почти сразу.
— Алё, Дарь? — голос подруги был сонным, но абсолютно нормальным. — Ты чего так рано? Я ещё в кровати валяюсь.
— Есь... — голос Дарьяны предательски дрогнул. — Ты... всё в порядке?
— Ну, если не считать того, что ты меня разбудила в единственный выходной — в полном, — засмеялась та. — А что такое? Ты странная.
— Ничего. Просто... приснилось что-то. — Дарьяна сжала телефон так, что пальцы побелели. — Слушай, а... Рома Пятифан. Он у нас в школе учится?
В трубке повисло недоумённое молчание.
— Рома кто? Пятифан? — Есения фыркнула. — Ты что, сбрендила? Нет у нас такого. Надо же, как тебя расколбасило от какого-то сна. Может, тебя вчера чем-то угостили на той тусовке у Кати?
Тусовка у Кати. Слова ударили, как обухом. Да, вчера, 30 сентября, они действительно собрались у Кати. Без повода. Просто потусить. Никаких сатанистов, никакого леса. Она выпила пару коктейлей, смеялась, потом пришла домой и рухнула спать. И увидела... это.
— Да... наверное, — пробормотала Дарьяна, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Ладно, прости, что разбудила. Спи дальше.
Она положила трубку и тут же полезла в школьный чат. Пролистала список участников. Его не было. Она загуглила имя. Ничего, кроме ссылок на каких-то спортсменов и старых статей.
Его не существовало.
Но он был. Она помнила всё. Каждый взгляд, каждую колкость, каждое прикосновение. Запах его кожи, смешанный с дымом и потом, когда он обнимал её в разрушенной пещере. Вкус его губ — солёный от её слёз и сладкий от победы. Это было ярче, реальнее, чем солнечный свет за окном сейчас.
Она встала и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё девушка с тёмными кругами под глазами и лицом, посеревшим от потрясения. Она провела пальцем по своей щеке. Кожа была тёплой, живой.
«Что, если... — подумала она, и мысль была безумной, но единственной, за которую можно было зацепиться, — что, если я проснулась не в своём мире? Не в той реальности, где всё это случилось? А в той, где этого не было?»
Это означало, что где-то там, в другой версии реальности, её друзья — настоящие, те, что прошли с ней через ад — сидят сейчас, потрясённые, но живые. И он там. Рома. Ищет её глазами. А она здесь. В этой картонной, безопасной, пустой версии жизни.
Или... или это был просто очень долгий, очень подробный сон. И её мозг, перегруженный алкоголем и стрессом, выдумал целую эпическую сагу за одну ночь. Но тогда почему воспоминания были такими живыми? Почему она до сих пор чувствовала боль в ноге, которой никогда не травмировала?
Она взглянула на свой голеностоп. Чистая, целая кожа.
Дарьяна опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Солнечный свет лился на неё, но она не чувствовала тепла. Она чувствовала только ледяную, всепоглощающую пустоту и щемящую, невыносимую тоску по чему-то, что, возможно, было самым настоящим в её жизни, даже если этого никогда не существовало.
— Мой личный кошмар.. — прошептала она себе под нос и тихо заплакала.
тгк фининки
тт fininkyy
чтож,ожидали ли вы этого? захаа,думаю нет,хотя намек был еще в первой главе.