15 глава
ПОВ: Дарьяна
Мир биологии сузился до строчек в тетради. Дарьяна выводила буквы с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела её жизнь. На самом деле она просто пыталась не смотреть в правый угол класса, где сидели Рома и Игорь. Каждый взгляд туда казался теперь предательством по отношению к себе же. В ушах всё ещё стояло эхо того утреннего поцелуя — не чувственное, а металлическое, как привкус фольги.
И тут стук в дверь. Не робкий, а уверенный, почти наглый.
Все головы повернулись. Дверь приоткрылась, и в проёме, залитая светом из коридора, появилась фигура Маргариты. Она стояла, слегка склонив голову набок, держа в руках не школьный рюкзак, а небольшую, но явно дорогую кожаную сумочку.
— Ой, извините! — её голос прозвенел по классу, яркий, сладковато-язвительный, как лимонад с перцем. — Меня просто перевели не в тот класс. — Она ослепила всех безупречной, отрепетированной улыбкой, будто зашла не в кабинет биологии, а на светский раут.
«Не на ту нарвалась», — пронеслось в голове у Дарьяны с ледяной, почти злорадной четкостью. Она узнала эту учительницу. Это была Марья Ивановна, биологичка, известная на всю школу своей принципиальностью, старомодной строгостью и полным иммунитетом к любым подростковым штучкам. Её уважали и боялись. Красота, деньги или наглое обаяние на неё не действовали. Совсем.
Учительница медленно подняла голову от журнала. Её лицо, обычно суровое, начало наливаться знакомым всем багровым оттенком гнева. Она смерила Марго взглядом, который мог бы заморозить лаву.
— Так-с, — произнесла Марья Ивановна, и её голос прозвучал как удар хлыста. Класс замер. — Если ты думаешь, что твоя красота и твои распущенные... пакли, — она с отвращением выговорила это слово, — помогут тебе учиться в моём кабинете, то глубоко ошибаешься!
Улыбка на лице Марго застыла, а затем поплыла, как макияж под дождём. В её синих глазах промелькнула неподдельная растерянность и шок. Она явно не ожидала такого приёма. В её мире, видимо, всё решали правильная улыбка и дорогая сумка.
— Я... я просто... — начала было она.
— А ну быстро собрала волосины, извинилась и зашла как положено! — отрезала Марья Ивановна, не повышая голоса, но с такой неоспоримой интонацией, что спорить было бессмысленно.
Марго, покраснев до корней своих идеальных платиновых волос, молча, почти автоматически, собрала волосы в небрежный хвостик, пробормотала: «Извините, Марья Ивановна», — и, сгорбившись, прошла на первое попавшееся свободное место, избегая взглядов.
Из угла донесся сдавленный смешок, который тут же перерос в откровенный хохот Ромы и Игоря. Они согнулись пополам, тыкая друг в друга локтями. Рома вытирал слезу и кивал в сторону новенькой, явно получая удовольствие от её унижения.
Дарьяна наблюдала за этим спектаклем с каменным лицом. Внутри не было ни злорадства, ни сочувствия. Был холодный анализ. «Смотри-ка, — думала она. — Его «интересная» новенькая оказалась беспомощной, как щенок, перед первой же серьезной преградой. И он над ней смеётся. Так же легко, как мог бы смеяться надо мной».
Она опустила взгляд на телефон, лежавший на коленях под партой. Пальцы сами потянулись к экрану. Быстрым, почти слепым набором она написала в общий чат с Катей, Полиной и другими близкими подругами:
Дарьяна:Только что в классе. Марго с её пафосом ворвалась к Марье Ивановне на биологию. Та её так отбрила за «распущенные пакли», что аж искры полетели. Заставила волосы убрать и извиняться. Рома с Игорем ржали как кони. Новенькая в ауте.
Она отправила сообщение и подняла глаза. Её взгляд скользнул по сгорбленной спине Марго, потом перешел на Рому, который всё ещё перешёптывался с Игорем, явно обсуждая произошедшее. На его лице не было ни капли той заинтересованности, что была вчера вечером. Было лишь пренебрежительное веселье.
«Как же всё это хрупко, — подумала Дарьяна с той же ледяной ясностью. — Его восхищение, её уверенность. Одно слово старой учительницы — и всё рассыпалось в пыль».
И в этот момент она поняла, что больше не боится ни Марго с её превосходством, ни Ромы с его играми. Она смотрела на них сверху вниз, с высоты своего нового, холодного знания. Они были просто дети, играющие в песочнице. А она... она после леса и ночных кошмаров чувствовала себя на сто лет старше их всех. И эта разница в опыте была её единственным, но самым мощным оружием.
Она снова взяла ручку и вернулась к конспекту. Урок продолжался.
Она лгала самой себе, утверждая, что не смотрит на него. Взгляд, будто магнит, снова и снова скользил к правому углу. И она заметила. Сначала она подумала, что ошиблась, но нет. Смех Ромы уже стих. Он, откинувшись на спинку стула, смотрел прямо на Марго. Не с насмешкой теперь, а с тем самым живым, охотничьим интересом, который Дарьяна видела вчера в спортзале. Он изучал её профиль, её сгорбленные плечи, её попытки собраться. Унижение, которое только что смешило его, теперь, видимо, делало её в его глазах более... человечной? Уязвимой? А значит, снова интересной.
В груди у Дарьяны ёкнуло. Не от ревности в её прежнем, горячем виде. От досады. От предсказуемости этого примата. «Увидел слабину — проявил интерес. Классика», — подумала она с ледяным презрением.
Её пальцы сами потянулись к телефону. Холодный анализ требовал действий. Проверки. Она открыла их общий чат, где кроме них был только Игорь, и быстро набрала:
Дарьяна:что, пятифан, понравилась?
Она отправила и убрала телефон, продолжая смотреть в тетрадь, но всем существом чувствуя вибрацию в кармане у Ромы. Через несколько секунд она украдкой взглянула. Он взял телефон, его брови поползли вверх. На его губах появилась та самая, самодовольная усмешка.
В чате всплыл ответ:
Рома:не настолько насколько ты. а что, ревнуешь, кис?
Глаза Дарьяны сузились. «Кис». Старое, пахнущее вчерашним днём прозвище. Он пытался вернуть всё на старые рельсы. Вернуть её в состояние «обиженной кисы», которой он милостиво позволяет ревновать. Она набрала ответ, стараясь, чтобы буквы были просто буквами, без эмоций:
Дарьяна:нет, поинтересовалась
Его ответ пришел почти мгновенно:
Рома:врать у тебя плохо получается.
И следом — его статус в сети сменился на «не в сети». Он отложил телефон, демонстративно показав, что разговор окончен. Но его взгляд снова вернулся к Марго. Теперь уже более настойчивый.
Ярость, которую Дарьяна так тщательно замораживала, дала трещину. Похолодели кончики пальцев. Она впилась взглядом в конспект, стараясь дышать ровно. «Он ничего не решает. Его мнение ничего не стоит. Это просто игра».
И тут на край её стола, с легким шуршанием, приземлился свёрнутый в тугой треугольник кусочек листа в клетку. Она вздрогнула. Бумажка прилетела из его стороны.
Медленно, чтобы не выдать внутренней дрожи, она повернула голову. Рома смотрел прямо на неё. На его лице была не та утренняя победоносная улыбка, а другая — более тёмная, более интимная, полная немого обещания и вызова. Взгляд его говорил: «Смотри, я могу смотреть на неё, но это — для тебя».
Но её собственным взглядом завладело не это. Её периферийное зрение уловило ещё один пристальный взгляд, направленный на них обоих.
Марго. Она уже не сгорбилась. Она сидела прямо, и её синие, ледяные глаза были прикованы к ним. Она видела, как летела записка. Видела этот немой обмен взглядами между Ромой и Дарьяной. На её лице не было ни растерянности, ни обиды после выговора учительницы. Теперь там читалось нечто иное: холодный, расчётливый интерес и... понимание. Она видела их динамику. И это делало её опасной.
И тогда Дарьяна сделала это. Не подумав, на чистом, дерзком импульсе. Она медленно, демонстративно, отвела глаза от Ромы и посмотрела прямо на Марго. И улыбнулась. Не мило, не по-дружески. Это была узкая, хищная, откровенно наглая улыбка. Улыбка, которая говорила: «Смотри. Запомни. Это моя территория. Даже если он смотрит на тебя, его записки — мне».
Марго не отвела взгляда. Она лишь слегка приподняла бровь, будто рассматривая любопытный экспонат. Но в её глазах что-то мелькнуло — не гнев, а скорее переоценка обстановки.
Сердце Дарьяны заколотилось, но теперь не от боли, а от адреналина. Это было как выпад в фехтовании. Она развернулась к себе на место и взяла записку. Пальцы чуть дрожали, но от возбуждения.
Она развернула плотный треугольник под столом. Почерк Ромы был размашистым, небрежным.
На листке было всего три слова, но они ударили по ней с силой, заставив кровь прилить к лицу:
«после этого урока в душе спортзала»
Всё. Ни приветствия, ни подписи. Чистое, голое указание. Приказ, от которого по спине пробежали мурашки.
Она подняла глаза. Рома уже не смотрел на неё. Он что-то чертил в своей тетради, изображая погружённость, но уголок его рта был поднят в едва уловимой, торжествующей усмешке. Он знал, что прочла. И был уверен в её реакции.
Марго всё ещё наблюдала за ней. Теперь уже с едва скрываемым любопытством.
Дарьяна медленно, очень медленно, скомкала записку в ладони. Комочек бумаги стал горячим, как уголь. Она положила его в карман джинсов.
В голове пронеслись обрывки мыслей. Страх душ, один, после урока, он сильнее. Гнев,он что, думает, она придёт по щелчку пальцев после всего этого? И то самое холодное, новое знание о себе: он боится её равнодушия больше, чем её гнева. И эта записка — попытка вернуть контроль. Вернуть её в привычную роль.
Она взглянула на часы. До конца урока — пятнадцать минут.
Пятнадцать минут, чтобы решить: пойти и показать ему, что его приказы всё ещё работают? Или не пойти, и тогда... тогда он может действительно обратить всё своё внимание на Марго, которая смотрела на него с тем самым интересом, который он так любил.
Но другой голос внутри шептал: а если пойти не потому, что он позвал, а по своим правилам? Чтобы самой посмотреть в глаза его уверенности и... что? Сломать её? Или доказать что-то себе?
Она снова посмотрела на Рому, потом на скомканный в кармане след его приказа. В классе пахло мелом, старыми партами и напряжённым ожиданием. Битва, тихая и невидимая для остальных, только что перешла в новую фазу. И место следующей схватки было назначено.
Дарьяна почти ахнула. Шок от того, что он её рассекретил, ударил по голове, как тупым предметом. Как? Она была уверена, что действует незаметно, изящно. А он просто наблюдал за ней, как за щенком, который думает, что прячется.
Выходить нужно было. Пальцы дрожали, когда она пыталась выбраться из узкого пространства, цепляясь за внутренние полки. Она была вся красная от унижения и неловкости.
Он подошёл без спешки и протянул руку — не помощь, а демонстрация власти. В момент, когда она бралась за его ладонь, почувствовав шершавость его кожи, край её юбки со свистом зацепился за торчащий гвоздь на шкафу.
Раздался отчётливый звук рвущейся ткани.
— Ах! — вырвалось у Дарьяны, и она тут же присела, пытаясь удержать разрыв, предотвратить катастрофу. Юбка повисла лоскутом, обнажив бедро. Ходить в таком виде было немыслимо.
Рома не отпускал её руку. Он держал её в полуприседе, ожидая, пока она высвободится. Его лицо было всего в сантиметре от её. В глазах читалось холодное торжество и та самая, невыносимая усмешка.
Наконец, она рванула, и ткань окончательно рассталась с гвоздём. Разрыв был не до конца, но достаточно большой, чтобы сделать юбку непригодной.
— Ц-ц, — цокнула она от бессилия, глядя на повреждение. — Это всё из-за тебя, придурка!
— Из-за меня? — повторил он медленно, как будто переваривая её слова. —
— А из-ща кого же еще?
— Ну не знаю, — парировал он. — Не я ведь подкинул записку новенькой, а потом прятался в шкафу, как маленькая невоспитанная девочка, чтобы всё подслушать.
Они замолчали, уставившись друг на друга. Воздух сгустился от невысказанного. Дарьяна чувствовала, как жар стыда и злости поднимается к её щекам, окрашивая их в алый цвет. Она пыталась сдержать это, но было поздно.
Он заметил. Конечно, заметил. И его усмешка стала шире, почти жалостливой.
— Ты убедилась в том, что мне никто, кроме тебя, не нужен? — спросил он тихо, почти шёпотом.
Она отвела взгляд, уставившись в разорванный шов на своей юбке. Сказать «да» — значило признать его победу, свою слабость. Промолчать — тоже было ответом. И он его понял. В его молчаливом ожидании читалось: «Я знаю. И ты знаешь».
Она с отчаянием разглядывала свою испорченную одежду, представляя, как придётся идти по коридорам, прикрываясь сумкой. Он проследил за её взглядом, без слов повернулся к тому же шкафу, порылся на верхней полке и вытащил оттуда свои собственные спортивные штаны, тёмно-серые, с выцветшими полосками по бокам.
— На, — бросил он, протягивая их.
Дарьяна с недоверием посмотрела на широкие, явно большие для неё штаны.
— Они будут на мне огромными, — пробормотала она.
— Оверсайз в моде, — парировал Рома, и в его глазах мелькнула знакомая искорка дерзости. — Ну или ты можешь ходить по школе в трусах. Выбор за тобой.
— А ещё что? — фыркнула она, выхватывая штаны из его рук. — Отвернись. Я буду переодеваться.
Но он не отвернулся. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел. Её смущение, её беспомощность, её попытки прикрыться — всё это, казалось, доставляло ему огромное удовольствие.
— Отвернись! — её голос сорвался, в нём зазвенела уже настоящая паника.
Он вздохнул с преувеличенной театральностью, как будто делая ей огромное одолжение. — Ладно, ладно.
Он развернулся к стене. Дарьяна, краем глаза следя за его спиной, поспешно стянула разорванную юбку и надела его штаны. Ткань пахла им — лёгким запахом стирального порошка, табака и чего-то сугубо мужского, знакомого. Штаны и правда были огромными. Пришлось несколько раз подвернуть пояс и закатать штанины, чтобы они не волочились по полу. Она чувствовала себя маленькой девочкой, нарядившейся в папину одежду.
И в этот момент, когда она застёгивала последнюю пуговицу на животе, он повернулся. Не быстро, не резко. Плавно, как будто так и было задумано. Сначала она не поняла, уловив движение краем глаза, но когда подняла голову и увидела его пристальный взгляд, снова залилась краской до корней волос.
— Рома!! — крикнула она, прикрываясь руками, хотя была уже полностью одета. Это был крик от ярости, от унижения, от того, что он снова поймал её, снова поставил в неловкое положение.
А он в ответ лишь рассмеялся. Громко, открыто, наслаждаясь её реакцией. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из душевой, оставив её одну посреди сырого помещения в его слишком больших штанах, с разорванной юбкой в руках и оглушительным эхом своего смеха в ушах.
Он ушёл. Но игра, как она понимала, только начиналась. И теперь правила были ещё запутаннее, а ставки — выше.
Дарьяна выбежала из спортзала, чувствуя, как щёки пылают от унижения. Его смех, его наглый взгляд — всё это жгло сильнее, чем разорванная юбка и нелепые штаны.
«Боже, что за позор? Что я только что сделала?!» — мысль крутилась, как бешеная карусель, выбивая из головы всё, кроме желания сгореть на месте или провалиться сквозь землю.
Уроки наконец закончились. Она, не дожидаясь никого, почти бегом покинула школу. Нужно было домой. В тишину. В четыре стены, где можно спрятаться от всего этого. Холодный осенний ветерок поддувал, забираясь под широкие штаны Ромы, и она злобно закатывала их ещё выше. Дорога пустынна. Слева — глухая стена леса, справа — редкие, погасшие дачи. Сумерки сгущались быстро.
И тут — шаги сзади. Чёткие, быстрые. Она не обернулась. Сердце ёкнуло знакомой, леденящей тревогой. Просто ускорила шаг. Пальцы вцепились в ремень сумки до побеления костяшек.
Шаги приблизились. Резкая тень метнулась сбоку. Чья-то рука грубо потянула за её сумку, пытаясь её сорвать.
Панический, животный ужас ударил в виски. Дарьяна вцепилась в сумку мёртвой хваткой и завизжала — пронзительно, на разрыв, как загнанный зверь.
— Тихо! — раздался резкий, сдавленный шёпот прямо над ухом.
Но она не слышала, не понимала. Она вырывалась, готовая биться до последнего.
— Дарь, тихо, это я! — голос стал громче, знакомее.
Она замерла, задыхаясь. Глаза, полные слёз и дикого страха, наконец сфокусировались. Перед ней стоял Рома. Его лицо было бледным от её крика, на лбу выступили капли пота.
Осознание ударило с новой силой. Это был он. Тот, кто только что доводил её в школе. Тот, кто теперь напугал до полусмерти на пустынной дороге.
— Ты с ума сошёл?! — её голос сорвался на крик, хриплый от напряжения. — Я чуть все концы не отложила, идиот!
Ярость, смешанная с адреналином, затопила всё. Она, не раздумывая, со всей силы треснула его своей же сумкой по плечу. Удар пришётся с глухим стуком. Он даже не пошатнулся, только слегка прикрыл глаза.
Он смотрел на неё взглядом полного непонимания. В его глазах читалось что-то вроде: «Я же хотел как лучше. Просто проводить. Почему ты так реагируешь?»
Этот взгляд вывел её из себя окончательно.
— Что молчишь?! Сказать нечего?! — крикнула она, готовая ударить ещё раз.
Рома хрипло, беззвучно посмеялся. Звук был странным — в нём не было ни торжества, ни злости. Скорее, горькое осознание собственной глупости и чего-то ещё, чего Дарьяна пока понять не могла.
— Ну что, — просипел он, всё ещё слегка ухмыляясь, но в глазах появилась какая-то новая, незнакомая серьёзность. — Успокоилась, «крошка»? Или ещё побьёшь?
— Не, ну ты совсем обалдел? — её голос, ещё недавно хриплый от крика, снова набрал высоту, пропитанную невероятным возмущением. — Ты ещё смеяться с меня вздумал? Я тебе щас, как дам!
Ярость, горячая и слепая, перехлестнула через край. Она размахнулась и запустила в него своим маленьким, сжатым в кулак, ударом. Удар был несильным, больше символическим, отчаянным жестом.
Но он был готов. Его рука снова сработала быстрее её мысли. Он легко перехватил её запястье в воздухе, мягко, но неотвратимо развернул её на месте и, используя её же импульс, перекинул её руку за спину, мягко прижав её локоть к её же пояснице. Не больно. Но так, чтобы она не могла вырваться.
— Успокойся, крошка, — его голос прозвучал прямо у её уха, тихо, но с непререкаемой интонацией. Он стоял сзади, его тело на миг стало барьером между ней и тёмным лесом.
Она замерла, чувствуя тепло его ладони на своём запястье и его близость. От этой внезапной, почти интимной позы, от его спокойствия в ответ на её бурю, у неё на секунду перехватило дыхание. Потом возмущение вспыхнуло с новой силой.
— Я тебе не крошка! Отпусти, дурак! — она дернулась, но он не ослабил хватку, лишь мягко развернул её обратно, лицом к дороге, и отпустил руку, но тут же взял её за локоть, уже не как захват, а как проводник, и зашагал вперёд, по направлению к её дому.
Она пыталась вырвать руку, но он держал её крепко, не причиняя боли, но и не давая свободы. Он лишь посмеялся в ответ на её протесты. Этот смех, который раньше сводил её с ума от злости, сейчас звучал как-то... устало.
— Иначе я тебя ещё дальше буду би-и-ить! — прошипела она, уже не крича, но с полной решимостью в голосе. И, поскольку одной рукой он её всё же держал, она начала колотить его по спине и плечу второй, сжатой в кулак.
Удары были отчаянными, но для него, с его спортивным сложением, они, вероятно, ощущались как назойливые тычки или... что-то вроде лёгкого массажа. Он даже не напрягся, лишь слегка сгорбил плечи, принимая её гнев, и продолжал шагать, не замедляясь.
— Давай, давай, разминай, — пробормотал он под нос, и в его голосе снова проскользнула та же странная, нездоровая усмешка. — Только не ори больше, а то соседи вызовут кого-нибудь, кто действительно опасен.
Эти слова на мгновение остудили её пыл. Она перестала бить, но продолжала идти рядом, её дыхание было частым и прерывистым от злости и ходьбы. Он вёл её, и это было самое унизительное — не то, что он сильнее, а то, что он, кажется, даже не считал это противостоянием. Её ярость для него была чем-то вроде непогоды — неприятно, но пережить можно.
Они шли в тяжёлом, звенящем молчании, которое нарушал только хруст их шагов по замёрзшей земле и её прерывистое дыхание. Лес по левую руку теперь молчал, будто наблюдал за этой странной, сбивчивой процессией: разгневанная девушка в слишком больших штанах и парень, ведущий её за локоть, как провинившегося ребёнка, с лицом, на котором смешались усталая усмешка и что-то ещё, чего она никак не могла расшифровать.
Они дошли до её дома. Тусклый свет фонаря выхватывал из темноты облупившуюся краску на дверях и ржавые перила. Здесь, в круге света, всё снова стало привычным и немного убогим. Реальность вернулась, смывая адреналиновый туман с дороги.
— Иди, — сказал Рома, и его голос прозвучал неожиданно просто, без привычной дерзости или насмешки. Он разжал пальцы, отпуская её локоть. В том месте, где он держал, осталось ощущение тепла, странно контрастирующее с холодным вечерним воздухом.
Дарьяна кивнула, не глядя на него, и сделала шаг к подъезду. Но ноги словно приросли к асфальту. В голове, всё ещё горячей от ярости и испуга, пронеслись обрывки этого странного дня: его смех в душевой, его штаны на ней, её собственный дикий визг от страха, его спина, принимающая её беспомощные удары... и эти шаги рядом в темноте, которые теперь, в безопасности, не казались такими уж угрожающими.
Она остановилась. Обернулась. Он ещё не ушёл. Стоял на границе света и тени, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону, на чёрную пустоту улицы. Его профиль в полумраке казался незнакомым — не самоуверенным мачо, а просто усталым парнем.
Слово вырвалось само, тихо, почти неслышно, но в вечерней тишине оно прозвучало громко, как выстрел:
— Спасибо.
Рома медленно повернул к ней голову. В его глазах, пойманных отсветом фонаря, мелькнуло самое настоящее, неподдельное удивление. Он будто ждал чего угодно — нового крика, оскорбления, хлопнувшей двери, — но только не этого. Его брови поползли вверх, усмешка, застывшая на губах, растаяла.
Он не ответил. Просто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то сложное, незнакомое. Не торжество, не злорадство. Скорее, тяжёлое, недоумённое раздумье.
Дарьяна, почувствовав жар на щеках от этого взгляда и от своего же неожиданного слова, резко развернулась и почти побежала к подъезду, торопливо нащупывая в кармане ключи. Она влетела в тёплый, пахнущий котлетами и старостью подъезд, не оглядываясь, но чувствуя его взгляд на своей спине сквозь грязное стекло двери.
А он так и остался стоять на улице, один, в холодном ноябрьском сумраке, всё ещё переваривая это короткое, сбившее с толку «спасибо». И впервые за долгое время у него не было готового ответа, ни дерзкого, ни язвительного. Была только тишина и странное, щемящее чувство в груди, которое он не мог назвать.
Дарьяна влетела в прихожую, хлопнув дверью, как будто хотела отсечь весь этот вечер, всю эту неразбериху снаружи.
— Что со мной происходит? — вырвалось у неё шёпотом, полным отчаяния и недоумения. Она прислонилась лбом к прохладной двери, пытаясь остудить пылающие щёки и сбить с толку карусель мыслей: его хватка, его молчание, его удивлённый взгляд... и её же собственное, дурацкое «спасибо».
— Что с тобой происходит? — раздался спокойный голос из глубины квартиры.
Дарьяна вздрогнула, как пойманная на месте преступления. «Черт», — пронеслось в мыслях.
Мама вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. На её лице было привычное, мягкое выражение заботы и лёгкой тревоги.
— Ничего, — Дарьяна натянула на лицо наигранную, не дотягивающую до ушей улыбку. — Просто устала.
Мама не отвела взгляда. Она подошла ближе и положила тёплую руку ей на плечо, заставив вздрогнуть.
— А что это за красавчик тебя провожал? — спросила она с лёгкой, любопытствующей улыбкой, кивнув в сторону окна. — Я с кухни видела. Стоял, смотрел, пока ты не скрылась.
Дарьяна почувствовала, как жар разливается по лицу, шее, ушам. Она засмеялась, звук вышел нервным и фальшивым.
— Что? Этот? Да какой же это красавчик, мам, ну что ты! — она отстранилась от её прикосновения, снимая косуху и вешая её на крючок с преувеличенной тщательностью. — Просто... одноклассник. Случайно шли в одну сторону.
— Ну не знаю, — протянула мама, изучающе глядя на дочь, но решила не давить. — Пошли чай пить. Гречневые оладьи ещё тёплые.
На кухне, за столом, Дарьяна взяла в руки кружку, но не пила. Она сидела, уставившись в тёмную поверхность чая, будто в гадальную воду. Лицо её было озадаченным, отстранённым. Весь её вид кричал о внутреннем шторме.
Мама молча наблюдала за ней, наливая себе чай. Она замечала это давно — отстранённость, вспышки раздражительности, ночные кошмары, из-за которых дочь вскрикивала во сне. Она видела, как та обходит лес за километр, как вздрагивает от резких звуков. «Всё из-за той истории с лесом, с исчезновением подруги», — пыталась она убедить себя. Но сейчас, глядя на её покрасневшее лицо и сбивчивые ответы про «одноклассника», понимала, что дело не только в страхе.
— Дарьяш, — тихо начала она, используя то ласковое, домашнее прозвище, которое выходило у неё только в самые важные моменты. — Что с тобой? Ты в последнее время странная... Совсем не такая.
— Ничего, мам, — отрезала Дарьяна, не поднимая глаз от кружки. — Всё нормально.
— Дарьяш, но я ведь вижу, — настаивала мать, её голос стал ещё тише, ещё тревожнее.
И тут в Дарьяне что-то сорвалось. Вся накопленная за недели злоба, беспомощность, страх и эта новая, невыносимая путаница с Ромой вырвались наружу. Она резко подняла голову, глаза её блестели не от слёз, а от ярости.
— НИЧЕГО это значит НИЧЕГО! — крикнула она, вскакивая со стула так, что тот с грохотом упал на пол. — Ты ничего не видишь, ясно?! Ни-че-го!
Мама отшатнулась, поражённая. На её лице отразились чистая ошарашенность и глубокая, ранящая обида. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, протянула руку, желая обнять, успокоить эту внезапно чужую, взъерошенную дочь.
Но Дарьяна уже выскочила из кухни. Она промчалась мимо прихожей, даже не взглянув на косуху, и вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в серванте. На ней был только тонкий свитер.
Холод ноябрьского вечера обжёг её кожу, но она его почти не чувствовала. Ноги сами понесли её вперёд, прочь от дома, прочь от материнского взгляда, полного боли, прочь от необходимости что-то объяснять. Она бежала, не разбирая дороги, и скоро под ногами захрустела не асфальтовая крошка, а мёрзлая трава и ветки.
Она остановилась на опушке. Перед ней снова был лес. Тот самый. Чёрный, безмолвный, полный ужаса и тайн. Но сейчас этот ужас казался ей честнее, чем всё, что творилось в её душе.
«Как? Как можно сидеть просто на месте?! — кричало в её голове, заглушая всё остальное. — Мы ничего не делаем! Никто ничего не делает для того, чтобы найти Есю!»
Это была самая горькая правда. Пока она металась между обидой на Рому и собственным страхом, пока мама пыталась накормить её оладьями, её подруга могла быть где-то там, в этой чёрной чаще. Живая. Или уже нет. И все словно смирились. Притворились, что жизнь идёт дальше.
Дарьяна стояла на границе, дрожа от холода и нахлынувших чувств, глядя в лицо самому своему страху. И в этот момент страх перед лесом и чувство вины за подругу слились в одно целое, вытеснив и злость на мать, и всю запутанную историю с Ромой. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И исчезла во мраке между деревьями, движимая отчаянием, которое оказалось сильнее любого, даже самого премиального, ужаса.
тгк фининки
прода на 5 звезд