32. Чтобы спасти.
Прошло пару месяцев
— Т/и, нужно поговорить, — произнёс Айзек, медленно садясь напротив.
Т/и напряглась, её взгляд невольно соскользнул на него, останавливаясь на этом холодном, почти непробиваемом выражении лица. Его глаза были тускло-пронзительными, брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Воздух между ними стал тяжёлым, словно перед бурей.
— Да? О чём? — её голос звучал спокойно, но тихая дрожь в тоне выдавала напряжение, которое она пыталась скрыть.
Айзек глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и начал:
— Нам нужно расстаться… — его слова звучали ровно, почти механично, но в них сквозила внутренняя борьба. — Я… я понял… я не люблю тебя… это было… помутнение, скажем так.
Т/и приподняла брови, её глаза расширились от шока. Растерянность застыла на лице, губы слегка дрожали. Она ощутила, как сердце сжалось, а дыхание стало прерывистым, словно ей внезапно не хватало воздуха.
Поднявшись из-за стола, Т/и молча направилась к выходу. В груди сдавливало так, будто воздуха стало вдвое меньше — сейчас ей был нужен свежий воздух, иначе она просто задохнётся. Айзек не повернулся. Он остался стоять на месте, плечи напряжены, пальцы сжаты в кулак так сильно, что побелели костяшки.
— Я потом за вещами зайду, — тихо сказала Т/и, почти шёпотом, будто боялась, что голос сорвётся.
Ответа не последовало. Она вышла из комнаты, не оглядываясь.
Коридор тянулся бесконечно. Т/и шла медленно, почти механически, будто тело двигалось само, а мысли кружили где-то отдельно, снова и снова возвращаясь к словам Айзека: «расстаться»… «помутнение». Эти слова резали изнутри, будто ножом по живому.
Она вышла на улицу, не обращая внимания ни на холод, ни на снег, ни на серое небо над головой. Просто шла вперёд, не видя ничего вокруг.
Лирис, заметив подругу, напряглась и поспешно подошла к ней, вглядываясь в её лицо.
— Т/и, ты чего? Где куртка? — обеспокоенно спросила она, стараясь поймать её взгляд.
Т/и мельком посмотрела на Лирис — взгляд был пустым, отрешённым.
— М… мы с Айзеком расстались, — произнесла она ровно, слишком ровно для таких слов.
Не дожидаясь реакции, Т/и обошла подругу и направилась за пределы ворот академии.
Дойдя до начала леса, она углубилась чуть дальше, туда, где никто не услышит. И только там дала волю чувствам. Слёзы хлынули одна за другой, словно плотину прорвало. Т/и яростно вытирала глаза, кусая губы до боли и сжимая кофту на груди, будто это могло удержать её от окончательного падения.
Холода она не чувствовала. Было только жгучее, тянущее отчаяние и боль предательства, разливавшаяся по всему телу. Снег громко хрустел под ногами, нарушая тишину леса — единственный звук, который теперь отзывался в её пустоте.
***
Айзек остался стоять в пустой комнате. Дверь за Т/и закрылась почти бесшумно, но этот звук ударил по нему сильнее любого крика. Он медленно выдохнул, будто только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание.
Пальцы всё ещё были сжаты в кулак. Айзек смотрел на них, не сразу осознавая, что ладонь дрожит. Он разжал руку — кожа побелела, ногти оставили тонкие полумесяцы. Больно не было. Внутри было куда хуже.
Ты всё сделал правильно… — твердил он себе.
Так надо. Так безопаснее.
Он сделал шаг вперёд — и тут же остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Перед глазами вспыхнул её взгляд: растерянный, живой, настоящий. Тот самый, который он только что собственными руками погасил.
Айзек резко отвернулся и упёрся ладонями в край стола. Плечи напряглись, спина сгорбилась. Он закрыл глаза.
— Прости… — вырвалось глухо, в пустоту.
Он знал. Знал, что если не оттолкнёт её сейчас — потеряет навсегда. Отголоски не отступили. Они затаились. И теперь давили не страхами, а тем, что было для него самым уязвимым.
Ею.
Айзек резко ударил кулаком по столу. Дерево глухо отозвалось, чернила в чернильнице дрогнули.
— Чёрт… — прошептал он сквозь стиснутые зубы.
Если ты будешь рядом — они придут за тобой снова.
Если ты уйдёшь — у тебя есть шанс выжить.
Айзек медленно опустился на стул, закрыв лицо руками. Локти дрожали. Он не плакал — слёзы застряли где-то глубоко, оставляя после себя только тупую, тянущую боль.
— Я люблю тебя, — выдохнул он едва слышно. — Поэтому и отпустил…
***
Лирис нашла Айзека во внутреннем дворе. Он стоял у каменной ограды, спиной ко всем, будто надеялся слиться с серым небом. Снег медленно оседал на его плечи и волосы, но он даже не пытался стряхнуть его — словно холод был единственным, что хоть немного приводило в чувство.
— Ты совсем охренел? — голос Лирис прозвучал резко, без привычной мягкости.
Айзек не обернулся. Только челюсть напряглась.
— Уйди, Лирис.
— Нет, — она подошла ближе, вставая почти вплотную. — Я только что видела Т/и. Без куртки. С таким лицом, будто у неё сердце вырвали. И знаешь что? Она сказала, что это ты.
Айзек медленно вдохнул. Глубоко. Слишком глубоко.
— Это не твоё дело.
— Моё, — зло усмехнулась Лирис. — Потому что она моя подруга. И потому что я видела, как ты на неё смотришь. Так не смотрят, когда «помутнение».
Он резко повернулся. Глаза тёмные, злые, но в них плескалось что-то ещё — отчаяние, почти паника.
— Ты ничего не знаешь.
— Тогда объясни, — Лирис скрестила руки на груди. — Объясни, почему человек, который готов был рвать отголосков ради неё, вдруг решил, что не любит.
Айзек шагнул к ней, понизив голос почти до шёпота, но в нём звенела угроза:
— Хочешь правду? Правда в том, что рядом со мной она в опасности.
Лирис замерла. Улыбка исчезла.
— Что ты сказал?..
Айзек замолчал. Слишком много. Он понял это сразу. Пальцы дёрнулись, словно он хотел схватить слова и затолкать их обратно.
— Забудь, — отрезал он. — Ты ничего не слышала.
— Нет уж, — Лирис шагнула ближе. — Ты не имеешь права делать ей больно и просто сказать «забудь». Если есть причина — ты скажешь.
Айзек закрыл глаза. На секунду. Этого хватило, чтобы выдать его полностью.
— Если она останется рядом… — он запнулся, сглотнул. — Они снова придут за ней. Не за мной. За ней.
Лирис побледнела.
— Ты… ты оттолкнул её, чтобы защитить?
Он резко распахнул глаза.
— Я ничего не говорил.
— Но я поняла, — прошептала она. — И ты идиот, Айзек.
Он горько усмехнулся.
— Возможно.
***
— Привет, Т/и, — раздался спокойный, почти ласковый голос.
Т/и сидела на коленях, неподвижно уставившись в одну точку. Снег под ней был смят, холод уже давно перестал ощущаться. Голос звучал странно — он не имел направления, будто исходил сразу отовсюду: из воздуха, из деревьев, из самой тишины между ударами сердца.
— Уходи, кто бы ты ни был… — спокойно произнесла Т/и, но в этом спокойствии чувствовалась пустота, выжженная болью.
— Я могу помочь тебе… помочь забыть эту боль, — снова прозвучал голос, мягче, ближе.
Т/и медленно выдохнула и вяло моргнула. Взгляд её не изменился — всё так же устремлённый в никуда. Снег медленно опускался на ресницы и тут же таял. Голос стал ощутимее, словно теперь стоял прямо напротив неё. Её лицо приподнялось само — будто невидимая ладонь осторожно подняла подбородок, заставляя посмотреть вверх.
Т/и нахмурилась. Опустила глаза, словно сопротивляясь, затем через пару секунд снова подняла их туда, куда всё ещё была направлена её голова.
— Помоги, — твёрдо сказала она.
— Как скажешь… Т/и…
Она ощутила прикосновение — не холодное и не тёплое, будто что-то прошло сквозь неё, не задевая кожу, а касаясь самой сути. В груди стало пусто. Глаза потускнели, слёзы на щеках высохли, словно их никогда и не было. Боль — резкая, рвущая — вдруг стихла, оставив после себя глухую тишину.
Т/и медленно поднялась с земли, отряхнула колени, будто делала это каждый день. Движения были ровными, спокойными, слишком спокойными.
— Ты теперь всегда будешь удалять во мне боль?
— Я буду поглощать все твои эмоции… тебе будет легче. Теперь ты будешь твёрже даже с родными, — ответил голос, но он уже не звучал снаружи. Он осел где-то глубоко внутри головы, стал частью её мыслей.
Т/и молча кивнула.
Она направилась обратно в академию. Шаги были плавными, почти бесшумными. Тело больше не ощущало холода — словно вокруг была не зима, а тёплый летний вечер. Лес молчал, провожая её, а между деревьями на мгновение мелькнула тень… и исчезла.