Глава 21
Наследство и обсидиан
День начался не с тренировок, а с общей работы — укрепления восточного частокола, который штормом немного расшатало. Тоновари поручил это молодым, сказав, что крепость дома должны чувствовать и те, кто будет его защищать.
Работа была тяжёлой, но весёлой. Воздух звенел от смеха, окриков и ритмичных ударов по кольям. Ниреим, как обычно, был центром шума.
— Эй, Ротхо, если ты так вколачиваешь кол, как плетёшь сети, он согнётся при первом же вздохе ветра! — кричал он, грациозно уворачиваясь от щепок, которые Ротхо намеренно отправлял в его сторону.
— Зато мой кол простоит дольше, чем твои шутки будут казаться смешными! — огрызался Ротхо, но улыбка не сходила с его лица.
Аонунг руководил процессом, его голос был чётким и спокойным. Он показывал, как правильно держать тяжёлое бревно, куда бить, чтобы не расколоть. Ривайя и Цирея, вместе с другими девушками, закрепляли переплетённые упругие лианы между установленными кольями, создавая плотный, живой барьер.
Ривайя работала молча, но сосредоточенно, её пальцы ловко затягивали узлы. Она заметила, как Аонунг остановился рядом, проверяя натяжение.
— Здесь слабо, — сказал он, указывая на участок, который она только что сделала. — Лиана должна петь от натяжения, как тетива лука. Иначе её порвёт первой же волной.
— Она поёт, — парировала Ривайя, не отрываясь от работы, но её голос приобрёл лёгкий, стальной оттенок. — Просто не на твой, а на свой лад. Если затянуть её как тетиву, она лопнет от перепада температуры, когда солнце сменится ночной прохладой. Моя мать учила меня этому. — Она закончила узел и дернула за лиану — раздался низкий, упругий звук. — Слышишь? Это песнь прочности, а не силы.
Аонунг смотрел на неё, и в его глазах вместо раздражения вспыхнуло любопытство, смешанное с уважением. Он кивнул, коротко и деловито.
— Приму к сведению, будущая Тсахик.
Цирея, наблюдая за этим обменом репликами, переглянулась с Ло'аком, который таскал брёвнышки рядом. Он слабо улыбнулся. За последние дни что-то в нём сломалось, а что-то — начало заново строиться, тише и прочнее.
Когда основная работа была закончена и началась уборка, Ниреим не удержался.
— Наш наследник уже перенимает мудрость у своей будущей Тсахик! Скоро он будет советоваться с ней, куда лучше поставить ловушку для краба — по луне или по приливу!
— А твоя мудрость, Ниреим, — не оборачиваясь, бросила Ривайя, собирая разбросанные инструменты, — видимо, заключается в том, чтобы громко комментировать то, в чём не разбираешься. Как тот краб, который думает, что его щелканье пугает акулу.
Все засмеялись, включая Аонунга, который коротко хмыкнул. Ниреим, побеждённый, только развёл руками в комичном поражении.
— Ладно, ладно, сдаюсь! У нашей Ривайи язык острее, чем зуб гарпуна!
Вечером молодёжь, уставшая, но довольная, собралась на том же уютном пятачке у воды. Костёр потрескивал, разгоняя наступающие сумерки. Тук, сидя между Кири и Циреей, старательно нанизывала на нить ракушки, которые ей подарил Ротхо, — её лицо было серьёзным и сосредоточенным, как у взрослой мастерицы.
Ривайя сидела чуть в стороне, поправляя ремешок на своём рабочем ноже. Лезвие было хорошим, но уже затупилось от постоянного использования. Она вздохнула, представляя, как завтра придётся часами точить его об камень.
Тень упала на неё. Она подняла голову. Аонунг стоял перед ней, в руках у него был небольшой, продолговатый свёрток, завёрнутый в мягкую кожу.
— Ты сегодня хорошо работала, — сказал он немного глухо, как будто слова давались ему с трудом. Он не был привычен к прямым похвалам.
— Все хорошо работали, — ответила она, откладывая нож.
— Не все заметили, что лиане нужно дать свободу для прочности, — он сделал паузу. — И не все могут одной фразой заткнуть Ниреима.
Он протянул ей свёрток. Ривайя, с любопытством, развернула его. В свете костра заблестело лезвие. Это был нож. Но не обычный. Рукоять была из тёмного, полированного дерева, инкрустированного перламутром, а лезвие... оно было чёрным, как ночное небо, и, казалось, поглощало свет, а не отражало его. Обсидиан. Идеально отполированный, с хвостовиком, переходящим в рукоять, будто вырастая из неё. Он лежал на её ладони удивительно лёгким и в то же время незыблемо прочным.
Она замерла, не в силах вымолвить слово.
— Это... — начала она.
— Для трав, — перебил он, не глядя ей в глаза, а уставившись куда-то за её плечо. — Для кореньев. Для всего. Обсидиан держит заточку лучше кости. И... он не ржавеет от солёной воды и травяных соков.
Ривайя медленно обхватила рукоять пальцами. Она идеально ложилась в её ладонь, будто была сделана специально для неё. Она почувствовала невероятный баланс между лезвием и рукоятью. Это был инструмент мастера. И подарок... подарок человека, который думал не о символе, а о деле. О её деле.
— Аонунг... это... я не знаю, что сказать. Это прекрасно.
— Говорят, инструмент должен быть продолжением руки того, кто им пользуется, — пробормотал он, наконец посмотрев на неё. В его глазах светилось смущение, но и твёрдая уверенность. — Твои руки должны лечить. А не бороться с тупым лезвием.
Она поднялась, всё ещё сжимая драгоценный подарок.
— Спасибо. Это... самый продуманный подарок, который я когда-либо получала.
В этот момент со стороны костра донёсся приглушённый, но полный восторга шёпот Ротхо: «Ох, увидите, сейчас она его поцелует, а он, наверное, сгорит от стыда...» и сдавленное хихиканье Циреи.
Но Ривайя проигнорировала это. Она сделала шаг вперёд и, поднявшись на цыпочки, быстро, почти нежно, коснулась губами его щеки. Это было мимолётно, как касание крыла морской птицы.
— Спасибо, — повторила она шёпотом, уже отступая.
Аонунг стоял, застыв, его щека под тем местом, которого коснулись её губы, горела. Он кивнул, слишком резко, и пробормотал:
— Пожалуйста.
Он развернулся и ушёл в сторону воды, словно ему срочно нужно было проверить что-то у причала. Но все видели, как он, уже в тени, провёл рукой по щеке, и как его плечи, обычно такие напряжённые, расслабились.
Ривайя вернулась к костру, чувствуя, как жар разливается по всему её телу. Она бережно завернула нож обратно в кожу и прижала его к груди.
— Ну что, сестра? — тихо спросил Ротхо, подсаживаясь. — Получила королевский регалии?
— Получила нечто большее, — просто ответила она, глядя на огонь, а потом на тёмный силуэт Аонунга у воды. — Получила понимание.
Позже, в их маруи, когда отец уже спал, а Ротхо ворочался на своей циновке, он прошептал в темноту:
— Он сделал это сам, знаешь ли. Нож. Я видел, как он сидел с куском чёрного камня неделю назад, когда все думали, что он тренируется. Шлифовал, полировал... Искал для рукояти именно то дерево, что не скользит в мокрой руке.
— Почему ты не сказал? — удивилась Ривайя.
— А зачем? — в голосе Ротхо звучала улыбка. — Это же его сюрприз. Его... жест. И он удался. Я рад за вас, Рива. По-настоящему.
Ривайя лежала, сжимая свёрток. Впервые за долгое время мысль о будущем, о долге, о навязанном союзе не вызывала у неё тяжёлого чувства. Вместо этого было лёгкое, тёплое волнение. И твёрдая, как обсидиановое лезвие, уверенность в том, что каким бы ни был путь, идти они будут вместе. И этот путь начинался не с громких слов, а с тихого понимания, выкованного в простой, честной работе и отточенного, как лезвие ножа, который теперь лежал у её сердца.