Глава 19
Я заметила кое-что необычное в розе Никиты .
Помимо ее неестественной, не присущей другим цветам красоты и благоухания, своей свежестью она заражала и растительность вокруг. Трава в двух метрах от розы, прибитая дождем, покрылась грязью и пятнами и склонилась к земле. Вблизи же она благоухала и тянулась ввысь к цветку, как подсолнух к солнцу. Чудесная картина!
Как же хотелось поделиться ею с кем-нибудь. Это приятно, когда показываешь близкому что-то дорогое сердцу, надеясь, что он разделит твое мнение. В моей жизни это происходило крайне редко, и я ценила и помнила каждый такой момент. Дело не в том, что мои вкусы не совпадали со вкусами родных, а в том, что они были недостаточно близки мне. Маму и папу не особо интересовало, что я читаю, слушаю или смотрю. Такая мелочь – обратить внимание, а сколько радости она приносит человеку. И так хотелось в тот момент показать розу Никиты Лизе !
Теперь я одна. Мне не с кем поговорить, а те последние дни существования Никиты были потрачены глупо. Я не ценила каждый прожитый с ним миг и поплатилась за это угрызениями совести, сводящими меня с ума каждый час.
А теперь я теряла Лизу. Во всех смыслах.
Мне осталось немного времени. Я уже решила для себя, что не подниму руки на Лизу. Моя жизнь уже потеряна, так почему она должна терять свою ради меня? Почему она должна искупать мою глупость ценой своей жизни?
Меня волновало, чем она сейчас занимается. Вернулась ли домой к отцу и сестрице, поговорила ли с ними обо всем? «Папа, прости, что я – лесбиянка» – идеальное извинение. Порой мне кажется, именно этих слов так ждут родители от своих ЛГБТ-детей. Обвинять лесбиянку в том, что она рождена лесбиянкой, все равно, что обвинять альбиноса в бледности кожи.
С усмешкой я представила себе такую картину: параллельная вселенная, в какой-то семье девушка делает каминг-аут перед родителями:
– Папа и папа, я – гетеро.
– И как же тебе не стыдно! Это болезнь, от нее нужно лечить! Что же скажут наши родственники и твои друзья? Мы опозорены!
Смешно и грустно, не правда ли?
Кто имеет право указывать, кому существовать в мире открыто, а кому прятаться от ненавистников? Кто установил эти глупые правила? Все люди равны, вне зависимости от их пола, происхождения, ориентации, цвета кожи и религии, ибо всему придет один конец. Богат ты будешь или беден, гей или гетеро, злодей или альтруист, верующий или атеист. У всех одна судьба – смерть. Она делает нас равными.
В таких раздумьях я дошла до дома Лизы .
За окнами царила тишина, но звон чашек мгновенно ее растворил. Шоркали чьи-то тапочки о пол, скрипели ножки стула, и кто-то шумно опустился на сиденье.
– Бессмысленно искать ее, она не объявится, – грустно говорила Катя. – Мы испугали Лизу, отец.
Так она еще не вернуламь? Где же тогда блудная дочь? Я думала, она дома.
Я навострила уши и внимала теперь каждому шороху, вздоху и кашлю мистера Бертольда.
– Я знаю, что был не прав, но и ты меня пойми. Ты бесплодна, внуков от тебя мне не видать, а вторая дочь оказалась лесбиянкой.
– То, что она лесбиянка, не лишает ее права заводить семью и детей.
– Думаешь, она согласится связать себя узами брака с парнем? Думаешь, парень будет терпеть ее ради ребенка, пока она со своей любимой? Чушь!
– Я имела в виду, если бы она связала себя узами брака с любимым человеком. В конце концов, еще никто не отменял детские дома.
– Как ты представляешь себе воспитание ребенка однополой семьей? Как два человека одного пола могут усыновлять или удочерять? Просто в голове не укладывается!
– Ну да. Я, конечно, понимаю, что в детских домах еще полно мест для детей-сирот…
– Катя, ребенку нужен отец! Да и вообще… Это будет не наша кровь.
Последовала пауза. Отец и дочь подняли чашки и сделали по паре глотков.
Я испытывала симпатию к Кате – она говорила о том, о чем другие обычно молчали. Девушка признала свои ошибки и сейчас, даже когда Лиза не видела этого, защищала её и всех представителей ЛГБТ. Она, будучи явной гетеросексуалкой, вступалась за таких, как я. Лиза, как добра и гуманна твоя сестра!
– Как быть дальше? – спросила Катя.
– Ждать. Ждать, пока Лиза созреет для разговора с нами.
– Если ты при встрече будешь относиться к ней как обычно, то большего и не надо.
– Почему это?
– Потому что Лиза поймет, что ее ориентация не повлияла на твое отношение к ней… Вернее, ты исправился после ее побега и осознал свою ошибку. Она вправе любить того, кого велит ей любить ее сердце…
Но Лиза никого не любила. Вообще, как люди узнают о своих предпочтениях? Их гениталии ведут себя естественным образом при виде какого-то человека? А что же чувствует сердце в тот момент? Человек должен влюбляться в другого. Если он действительно полюбил душу, то не будет смотреть на оболочку. Если она его останавливает, эта любовь ненастоящая. Но если так рассуждать, то выпадает такое понятие, как ориентация.
– Кать, я должен с тобой поговорить, – тяжело начал мистер Бертольд. Его голос дрожал, слова произносились через силу.
– Да, отец?
– Мне уже нужно возвращаться обратно на лечение. Врачи названивают чуть ли не каждый час. Я бы решил, что им поскорее хочется перекачать деньги из моих карманов в свои, но дело не в этом. Мое самочувствие действительно ухудшается.
– Почему ты не расскажешь об этом Лизе?
– Тогда мне придется рассказать правду о смерти ее матери. Я приехал сюда лишь для того, чтобы забрать ее и отписать часть дела ей, оплатить ее престижное образование на годы вперед. А потом она сможет унаследовать бизнес.
– Папа, да о чем ты? – Я слышала горечь в голосе Кати. – Зачем ты все так распланировал? Почему не можешь просто рассказать Лизе о проблемах с сердцем, не затрагивая тему мамы?
– Потому что тогда я умру не от порока сердца, а от угрызений совести.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Дышал редко, но в полную грудь.
Угнетающая атмосфера в комнате чувствовалась даже сквозь стекло. Я представляла, как они сидят поникшие, опустив голову над столом, не смея даже взглянуть друг другу в глаза. Такое могло длиться долго.
Я уже знала, что мне делать. Как спасти ситуацию, как спасти заботливого отца Лизы . Добродушного, сильного, понимающего, вникающего… живого, даже когда жизнь идет наперекосяк. Такого, о каком я мечтала. Лиза видит его, но не понимает, а значит, её видение равнозначно слепоте. Она не замечает постоянную вездесущую заботу отца, как будто не осознает, что однажды наступит день, когда сама начнет ее искать. Но будет поздно.
В кухне зазвонил телефон. Недолго прозвучав, он стих, и на смену ему пришел внезапно оживленный голос мистера Бертольда.
– Да-да, алло?
Кто-то резко поднялся из-за стола, следом поднялся второй.
– Что случилось? – спросила Катя.
– А за что? За что? – продолжал беседу мужчина. – Понял, я уже выезжаю. Не навредите ей, я вас умоляю!
От нетерпения я заглянула в окно и увидела, как отец Лизы небрежно бросает телефон в карман рубашки и, прихватив пиджак, выбегает в коридор.
– Лиза в полиции, – обратился он к Кате. – Полицейский не говорит за что, но его вопрос: «А что вы так удивляетесь?» меня возмутил невообразимо!
Катя замялась и застыла на месте, широко раскрытыми глазами глядя на собирающегося отца. Она знала о проделках Лизы и утаивала их от папы долгое время.
– Отец, я должна тебе кое-что рассказать…