Квиберн
Квиберн то и дело поглядывал в сторону дома - туда, где находилась разгневанная Серсея. Он не считал, что она действительно больше не пожелает его видеть, однако испытывал нечто, напоминающее муки совести. Это было крайне неприятно и непривычно, от него хотелось избавиться как можно скорее. Но королева всегда будила в нём чувства, прежде неведомые и незнакомые.
Другая королева - с коротко обрезанными серебристыми волосами - смотрела на него прямо сейчас. Она выжидала и о чём-то мучительно размышляла, о чём свидетельствовал её серьёзный взгляд, в котором читалась растерянность. Квиберн мягко улыбнулся и тихо, учтиво спросил:
- О чём вы хотели поговорить?
- Вы меня ненавидите? - сухо произнесла Дейенерис, не отводя взгляда. - Я хочу честного ответа, если такое возможно.
- И вы мне поверите, если я скажу?
- Зависит от того, что вы скажете, - чуть нахмурилась Дейенерис. Волосы её трепал ветер, и те вздымались, напоминая серебристый дымок, окружавший голову. В аметистовых глазах горело пламя жизни.
- Вы живы, чего не скажешь обо мне, - неожиданно ответил Квиберн. Явно не то, что от него ожидали.
- Объяснитесь.
Квиберн чувствовал знакомый взгляд невидимого наблюдателя, который всегда присутствовал где-то поблизости. Бледные, чуть потрескавшиеся губы тронула ещё одна улыбка, на сей раз - усталая.
- Вы спрашивали о ненависти, а я ответил вам невпопад, - Квиберн подошёл к деревянной лавке, стоявшей напротив поленницы, и посмотрел на Дейенерис. - Вы позволите?..
- Да, разумеется, садитесь, если нужно, - кивнула она и присела первая, чтобы не смущать Квиберна. - Насколько я знаю, вы родились не в знатной семье, но у вас есть манеры.
- Всё-таки я учился и работал в Цитадели, где к такому привыкаешь, и предостаточно времени провёл при дворе королевы Серсеи, чтобы усвоить правила этикета, - пояснил Квиберн, не без удовольствия садясь на влажное скрипучее дерево. - Что же касается вашего первого вопроса... - он помолчал. - Я мало к кому испытываю симпатию. Можно сказать, люди меня не волнуют. Я в первую очередь учёный, который смотрит на вещи иначе.
- Но Серсеи Ланнистер это не касается, - несколько печально подметила Дейенерис. Ответ её, очевидно, не огорчил, а скорее лишь подтвердил имеющиеся мысли на этот счёт.
- Потому что она сделала для меня то, чего не делал ни один человек. Даже родная мать. Поэтому я не могу не любить её. Вы меня осуждаете? - Квиберну было по большей части всё равно, как Дейенерис относится к этому факту, к тому же заранее предполагал, что она скажет.
- Жаль, - вопреки всему ответила она, снова посмотрев Квиберну в глаза, - жаль, что Серсея творит добро так избирательно. Впрочем, я слышала, что вы и ваши методы...
- Да, сомнительны для многих. Я никогда этого не скрывал, и потому лишён Цитаделью цепи. Однако это не отменяет некоторых моих умений, которые королева Серсея высоко ценила. И касаются они не только... сира Григора.
Дейенерис отвернулась, едва заметно поморщившись. Эта тема была ей не сильно приятна. Квиберн прекрасно знал, что сделал Гора с её племянниками.
- И всё-таки вы по-своему преданный человек, - заключила Дейенерис. - Вам выпала роль десницы такого правителя, как Серсея, и, несмотря ни на что, вы остались верны ей до конца, и делали всё, о чём она просила. Даже ужасные вещи.
«Нет, - возразил Квиберн мысленно, - о некоторых она не догадывалась, а кое-что её саму и вовсе пугало. Но всё же это был мой дар для неё».
Квиберн задумался, знает ли Дейенерис, что это он возродил старое оружие против драконов, усовершенствовав его? Скорпионы. Вывод напрашивался сам собой: наверное, знает, но вряд ли пожелает это обсуждать. Если они примутся говорить на все темы, касающиеся их вражды... на это не хватит и целого дня.
- Я не сказал бы, что испытываю ненависть. Хотя, к чему таить, поначалу я противился плану Марвина, который касался вашего возвращения. Не поймите меня неверно, но вы и сами знаете - прежде нас с вами трудно было назвать добрыми друзьями. Мы находились по разные стороны стены в буквальном и переносном смысле. Поэтому я бы солгал, если бы сказал, что резко переменил своё отношение. Надеюсь, вас это не оскорбляет.
- Меня всегда оскорбляла ложь, а не честные ответы, - Дейенерис повернулась к нему, быстро оглядывая его лицо, словно ища в нём что-то. - Если бы вы отказались мне помогать, я бы это поняла. Но меня, признаюсь, смущает другое, буквально противоположное ваше решение. Почему вы пошли на это? Не из любви и преданности, в конце концов.
«Она подозревает в этом некий злой умысел, - решил Квиберн. - Впрочем, любой не лишённый рассудка человек рано или поздно пришёл бы к этому».
- Вы говорите... - Дейенерис кивнула, и Квиберн замолчал. Он понимал, о чём она вела речь. Наверное, давно хотела спросить у него, но решилась только сейчас. И разговор этот вряд ли доставлял Дейенерис удовольствие. Нельзя было не заметить, что она всё равно держится от Квиберна на расстоянии.
- Я ведь помню, - продолжила Дейенерис, отворачиваясь и обращаясь к ветру, к пустоте, к шумящему морю и холодным камням, к острову. - Я не рассказывала этого никому, но я помню, что там происходило. Что вы ждали меня, искали и звали. И вы наверняка помните это тоже, - обратив к Квиберну раскрасневшееся лицо, Дейенерис выдохнула. - И темноту, которая стремилась нас поглотить. Вы-то сами спаслись от неё?
- Какое это имеет значение? Я здесь, - Квиберн слегка приподнял руки, как будто доказывая реальность своего присутствия. - Вряд ли от смерти можно спастись полностью, когда уходишь так глубоко.
- Так что на счёт вашего поступка? Я бы ни за что не спросила, будь на вашем месте кто-то другой, кто-то, у кого могло возникнуть желание и причины спуститься туда за мной из любви или преданности... Но я знаю, что это были вы - человек Серсеи во всём.
Теперь уже настала очередь Квиберна рассеяно оглядываться по сторонам. Не от того, что он не мог смотреть Дейенерис в глаза или не знал ответа. Он и мог, и знал, но пытался собраться с мыслями.
- Вся правда заключается в том, что вы уже знаете, - наконец изрёк он. - Вы знаете, что нужны этому миру. Не думайте, что меня так уж беспокоит судьба человечества, - губы тронула невесёлая улыбка, - меня волнует лишь благополучие её величества. И без вас некоторые вещи осуществить невозможно. Поэтому мне пришлось пойти на этот шаг.
Дейенерис поднялась, и Квиберн начал было вставать следом, но она дёрнула рукой:
- Не стоит, сидите, - он послушался, а Дейенерис сделала несколько шагов вперёд, а после вернулась. - Значит, - подытожила она какую-то свою мысль, - это был способ добыть необходимую деталь, инструмент.
- Это довольно грубо и примитивно звучит, - поправил Квиберн. - Но Марвин наверняка говорил: вы - часть целого, без которой всё остальное бессмысленно. Простите, если этот ответ неким образом задевает вас.
Квиберн понимал, что, если Дейенерис не глупа, то давно понимала всё сама, просто желала услышать подтверждение из уст самого Квиберна. А она - он это признавал - глупой отнюдь не являлась.
- Мне нужна была правда, я пришла за ней, а не за утешениями, - подтвердила его мысли Дейенерис. - Но вот ещё: как вы вообще об этом узнали? О том, что происходит? Кто рассказал вам?
- Хороший вопрос, - признал Квиберн. - Но не скажу, что решение мне далось легко. Если бы... словом, если бы Марвин и ваш новый друг не поспешили за мной, я бы запомнился Серсее, как человек, променявший её - на вас. Хотя это и не совсем верное представление... - он замолчал, задумавшись о том, что сейчас его в чём-то подозревают они обе. Верно, потому что невозможно служить двум господам, да Квиберн к тому и не стремился. Дейенерис ничего не говорила, ожидая продолжения. Сцепив руки за спиной, она смотрела на Квиберна сверху вниз. Рассеянный свет очерчивал её фигуру, выделяя на фоне окрашенного серым мира. От Дейенерис исходило тепло, которое не исчезло даже в чертогах смерти. - Как я узнал, вот что вас волнует, - напомнил то ли ей, то ли себе Квиберн. - Можете считать, что понял интуитивно. Другое объяснение - предчувствие. Мои сны. То, что показал мне Марвин... Видите ли, даже если перед вами находится учёный - пусть и жестокий, - не забывайте о другом, - Квиберн вскинул голову. - Я, как и Марвин, всегда интересовался тайными науками... И тем, что ждёт людей по ту сторону. Вопросы жизни и смерти представлялись мне важнейшими. Я знал и верил в то, что никто из нас не исчезает навсегда. Что все мы оставляем след в этом мире... Словом, все эти тонкие материи, которые среди прочих учёных мужей вызывают лишь скептическую усмешку. Потому что они глупы и слепы, - теперь уже Квиберн поднялся, пряча руки в рукавах мантии. - Тем временем человек - не просто мешок с мясом и костями. Он, как мне всегда представлялось, является связующим звеном.
- И вы хотели в этом убедиться? - поняла Дейенерис. Квиберн коротко кивнул.
- Я же учёный, а какой учёный откажется подтвердить собственную теорию, над которой так давно работал? Таким образом, я сделал сразу два необходимых дела: привёл ключ обратно в мир и посмотрел на изнанку.
- Но вы тоже...
- Да, - выдохнул Квиберн. - Я тоже - инструмент. Но меня можно заменить. Некоторые же детали в сложном механизме мироздания замене не подлежат. Я имею в виду...
- Я поняла, - Дейенерис явно становилось неуютно, когда он - вот так прямо - рассуждал о ней, как о части механизма. Да и какому человеку подобное придётся по вкусу? Но она просила правды - и Квиберн говорил именно её. Пока это всё, что он мог сделать, хотя не чувствовал себя обязанным Дейенерис. В конце концов, когда-то и она едва не прикончила его.
- Дело в том, что я побывал там в детстве, - признался Квиберн, наткнувшись на удивлённый взгляд Дейенерис, тут же кивнул, подтверждая сказанное. - Да... об этом мало кто знает. Только Марвин... полагаю, именно поэтому он хотел, чтобы я сделал это, ибо место то было мне хорошо знакомо, оно отпечаталось во мне, как карта, следовало лишь вернуться и вспомнить, как оттуда выйти. История весьма банальна: я был совсем ещё ребёнком, когда едва не умер. Несколько дней я лежал без сознания и блуждал там, ища нужную дверь. После вернулся...
- И мейстер Марвин этим воспользовался... вы злитесь на него?
- Нисколько. Я ведь понимаю: я на его месте поступил бы точно так же.
- Я думала, вы друзья, - лицо Дейенерис снова помрачнело. Видимо, подобный цинизм пришёлся ей не по вкусу.
- Дружба, знаете ли, вещь полезная и важная. Хорошо иметь человека, которому можешь доверять. Я всегда доверял Марвину, а он - мне. Он был единственным, с кем я дружил во время своего обучения, и единственным, кто не согласился с решением Конклава о моём изгнании... К тому же столько времени покрывал меня, как мог. Но я так же хорошо знаю его, как и себя. Иногда приходится чем-то жертвовать.
- Вы его оправдываете? - не поверила Дейенерис. - Если бы...
- Да, если бы кто-то так использовал вас, прикрываясь дружбой... - договорил Квиберн. - Непростительно. И я не пытаюсь оправдывать Марвина - он в этом не нуждается. Не нужно это и мне. Я лишь объясняю вам непростое положение вещей, когда приходится мириться с чем-то подобным.
- Вы удивительно спокойный человек, - Дейенерис едва ли не впервые улыбнулась Квиберну, пусть и бледно. Сложно оказалось понять, попрекает ли она его этим, хвалит или просто констатирует факт.
- Иного выхода не остаётся, я привык размышлять прежде, чем действовать и делать какие-то выводы. Меня это в жизни выручало много раз.
- Вы говорили, что смерть никого не отпускает, - в голосе Дейенерис скользнула неприкрытая тревога. Как и во взгляде.
- Вы этого никогда не забудете. Вы пересекли черту - и вернулись обратно, теперь вам ведома эта тропа. И это шрам. Не только тот, который вы носите на коже, - от этих слов Дейенерис невольно коснулась пальцами своей груди, но тут же одёрнула руку, - но и в душе. Прежним никто не возвращается. Она возьмёт у вас маленькую часть... В вашем случае, полагаю, всё не настолько страшно, и вы - та, что были прежде. Насколько я могу видеть. О прочем можете судить только вы сами. Я не наделён умением читать в чужих душах.
- А вы? Вы - тот самый человек?
- Вряд ли, - покачал головой Квиберн, не испытывая при том сожаления, - но и не другой. Она забрала у меня что-то, и я давно ей принадлежу, поэтому...
Он замолчал, задумался, не желая обсуждать это не только с Дейенерис, но и с кем бы то ни было. Смерть - это слишком личное, а они и без того говорили о многих вещах. Где-то в глубине души хохотал старый знакомый, которого Квиберн научился игнорировать. Не замечать. Он мог бы сказать: она уже здесь и готова забрать меня обратно. Он мог бы сказать: я не вернулся до конца, моя душа наскоро пришита к телу, поэтому я должен успеть сделать всё, что в моих силах, обезопасив Серсею, чтобы третья - и последняя - смерть принесла пользу.
Мог бы. Но к чему говорить это Дейенерис? Она узнает всё в свой черёд.
- ...поэтому, можно сказать, она в некотором смысле тянет меня обратно. Из-за способа, которым всё было сделано. Но, надеюсь, вас это не слишком печалит.
- Вы чрезвычайно учтивы для человека, который считает меня врагом, - хмуро ответила Дейенерис, вся её поза выдавала напряжение.
- Мы были врагами, когда это касалось войны за Железный Трон, но сейчас речь идёт о целостности мира и жизни вообще, так что... тут ни у одного человека нет врагов, если дело касается другого такого же человека, - Дейенерис молчала. - Прошу меня простить, но наша беседа...
- Да, я понимаю. Затянулась. Наверняка ваша королева вас заждалась, - холодно ответила она. - Но вы были честны, за что я вам благодарна. Честность сейчас - редкое явление.
Квиберн коротко поклонился и направился к задней двери, когда Дейенерис его окликнула.
- Надеюсь, вы сможете дать ей дельный совет, если до этого дойдёт, - она говорила о Серсее. О ком же ещё?
- Не сомневайтесь. Я не оставлю её величество.
Странно, снова думал он, открывая дверь и слыша, как Дейенерис направляется к своему зверю, который ждал её у самой кромки воды. Он зарычал при приближении своей хозяйки - точнее, матери, ведь Дейенерис предпочитает называть его своим сыном. Странно, что, невзирая на обстоятельства, она сама не испытывает к нему ненависти. Считает себя обязанной? Вряд ли. Но, вероятно, она поняла то, что следовало понять всем: у человека, ведущего битву против чудовищ, нет врагов среди других людей. То, о чём Квиберн говорил, Дейенерис осознала почти сразу.
Иначе, размышлял он, к чему ей давать после всего Серсее ещё один шанс, практически развязывать ей руки? Может быть, он и сам не ошибся, когда решился на свой отчаянный шаг. В сердце Квиберна всегда будет место только для одной королевы. Той, которой он служил и поныне. Но он, привыкший следовать гласу разума, так же ясно понимал: сама Серсея может в это и не поверить. И этот огорчительный факт причинял нечто, отдалённо напоминающее боль, прежде неведомую.
***************
«Что есть жизненная сила против несбыточных мечтаний? - вопрошал Балерион, когда Квиберн, запершись у себя, склонялся над высохшей кожей, испещрённой древними письменами. - Что такое бесплодная пустыня против напоённой силой буйной поросли?»
Он любил подобные вопросы и, похоже, не ждал ответов. В них не было нужды. Квиберн почти привык к вечному незримому присутствию постороннего, чем бы ни занимался, что бы ни говорил, куда бы ни пошёл. Именно поэтому старался как можно меньше времени проводить рядом с Серсеей - не желал, чтобы тот, другой, смотрел на неё и, возможно, каким-то образом отравлял её жизнь ещё больше.
Серсея была единственным человеком, к которому Квиберн питал привязанность. С ней, полагал он, обошлись несправедливо. Общество, состоящее из жестоких, не ставящих её ни во что мужчин, стало тому причиной, и Квиберн отдал бы всё, чтобы увидеть истинное величие этой женщиной во всём его великолепии. Его собственная жизнь ничего не стоила против этой цели.
Он не врал Дейенерис, и не видел в том смысла - пусть он и являлся человеком по натуре скрытным, но есть вещи, которые не стоит прятать.
Поэтому он не должен позволить Балериону прикоснуться к ней даже краем сознания, как бы нелепо это опасение не выглядело. Однако Квиберн знал: чёрный человек - не бесплотный призрак, он играет с ним, нашёптывает, заманивая в сети, и, если захочет, явится во плоти. По крайней мере, насколько можно называть его нынешнюю оболочку «плотью».
«Открой глаза, навостри уши, пока разум твой не заплесневел. Смотри: я - мы - всё сущее бросает вызов сложившимся догмам, законам и правилам. Тем, что предписывают нам покорность и раболепие. Тем, что запрещают людям даже любить.
Я говорю: чушь.
Тот, кто изрекает опостылевшее «ТЫ ДОЛЖЕН» - и есть твой главный враг. Главный враг каждого человека, кто почитает свою свободу. Они любят говорить, что истинную свободу можно обрести в смерти, чтобы мы даже не пытались, не искали и не помышляли сбросить оковы со своих душ прежде срока. Или же полагали, что после нам уж точно воздастся.
Но истинная свобода заключена в самом человеке - его сознании, его понимании, его прозрении.
Человеческие догмы, якобы основанные на некой высшей воле, ни что иное, чем догмы для рабов, и их боги - это боги рабов!
Если ты хочешь идти путём раба, которого то и дело подхлёстывают плетью лживых учений, - иди. Но если ты желаешь свободы, оглянись, вцепись в руку, которая опускает плеть на твою спину и вырви её из сустава. Враг не может любить врага. Жертва не может любить своего мучителя и лобызать его стопы своим окровавленным ртом».
Квиберн проводил рукой по письменам, пытаясь расшифровать их. Они не давали ему покоя. Древний язык, в котором чувствовалась сила, который открывал врата в неведомое, о чём-то взывал к нему, как взывает Балерион. Таил в себе загадки. Тайны. Подсказки. Ведь жертвенная кровь - это далеко не всё. Слишком много формул осталось нерасшифрованными.
И он найдёт ответ. Более того - он знал, где его искать.
На перемазанных гноем простынях металась Нхалла, которая слабо понимала, где находится; она звала то свою мать, то сестру, то ещё кого-то по имени на родном языке. Рабыня. Одна из многих. Квиберн, безразлично созерцавший её страдания, размышлял о судьбе человечества, которое сейчас воплощала эта умирающая женщина.
Бесправные рабы, призванные сгнить в земле, так и не познав свободы, истерзанные богами и их воплощениями. Вот что такое была Нхалла. Серое лицо её, налитые кровью, воспалённые глаза, в которых плыл перемешанный с предсмертным туманом ужас подступающей смерти, были глазами человечества. Этого мира. И Квиберн никак не мог позволить, чтобы Серсея стала частью этого кошмара. Никак не мог. Может быть, его преданность кому-то представляется всего лишь игрой, обманом или чем-то подобным... Не то, чтобы Квиберна это волновало.
Боги истязают друг друга, сменяясь век от века, то падая, то возвышаясь, и в этот круговорот втянуты все. И короли, и нищие. Порочные жернова вращаются и перемалывают всех.
Квиберн сделал шаг, подходя ближе к Нхалле. Скоро должен был вернуться Джико: он отправил мальчика на ближайшую рыночную площадь, узнать, нет ли там требуемых трав и кое-каких смесей. Вряд ли, конечно. В этом месте приходилось рассчитывать только на свои запасы, которые успели порядком истощиться. Это являлось, по мнению Квиберна, одной из насущных проблем, требовавшей решения.
Поэтому мысль перебраться на Лорассион ему самому не претила: он сознавал, что там не только Серсея окажется в более благоприятных условиях, но и у него самого получится найти что-то для себя. Сейчас основной порт понемногу перемещался туда, здесь останавливались в основном местные или люди из колонии Морош.
К тому же лабиринт...
- Помогите, - попросила Нхалла, вдруг ухватив Квиберна за запястье. Взгляд её стал немного более осмысленным, пусть и оставался обезумевшим от боли, неустанно терзавшей тело, как голодный зверь. - Прошу вас...
Квиберн мягко сбросил её дрожащие, сведённые судорогой пальцы, и коснулся растрёпанных волос. Улыбнулся мимолётно, обещая ласковым голосом:
- Скоро всё закончится... Нужно ещё немного потерпеть.
Вряд ли эта женщина могла понять смысл этих слов. Мозг её был отравлен и почти не воспринимал ничего, кроме боли. О, боль! Главнейшее из чувств, способное перечеркнуть прочие. Оно может закалить или сломать. Возвысить или швырнуть в бездну...
Квиберн понимал: Балериону это хорошо известно, ибо то был один из способов, которым он учил других своим премудростям тысячи лет назад. Так он сам сказал. Огонь боли перековывал душу, отчаяние и ненависть давали силы жить, ярость толкала вперёд. Удар за ударом - всё, чтобы сокрушить существующие правила и цепи, удерживающие душу в узде противоречивых догм. Бесконечная агония превращалась в сокрушающий опостылевшие оковы кулак. Тот, кто не сходил с ума от боли, получал причитающуюся ему награду.
Нхалла принялась громко стонать и Квиберн, переживая, как бы она не привлекла ненужное внимание, влил ей в рот сонного вина, надеясь, что эта доза не убьёт её. Она, конечно, умрёт, но в свой час. Не раньше, чем Квиберн извлечёт из её агонии всё необходимое. Если потребуется - он продлит её муки.
Сейчас Квиберн сам являлся тем жестоким богом, что истязает своих покорных рабов, обрушивая плети своей воли на беззащитную спину. И в некотором смысле... что ж, в некотором смысле он собирался извлечь из этого свою пользу.
Кто сказал, что сознание человека нельзя подчинить насильно? Можно. И Квиберн видел Томаса, который умел это делать без особых усилий, не прибегая даже к каким-то ухищрениям. Кто сказал, что это неправильно? Те же, кого Балерион называл трусами с гниющими мозгами. Всё, что Квиберну требовалось - немного времени, агония Нхаллы и понимание некоторых из древних формул, среди которых притаились, как тигры во тьме ночи, необходимые слова.
Ведь если верить написанному, прежде валирийская сталь имела нечто вроде собственного сознания, даже души, и её подчиняли новому хозяину, используя слова из забытого языка. Языка богов. Почему не вдохнуть в это всё новую жизнь? Вещество, над совершенствованием которого Квиберн работал, не сможет полностью выполнять своё предназначение без словесных формул, но и это - начало.
Состав нужного вещества Квиберн узнал далеко не сразу. В Цитадели он находил лишь редкие упоминания о некоем снадобье, которое таким образом воздействует на человека, что его легко уговорить почти на что угодно. Некоторые пользовались им для того, чтобы усмирять нрав своих детей. Ни названия, ни ингредиентов... В книгах - даже тех, что хранились в запертой на замок секции - не рассказывалось подробно. Лишь по обрывкам и фрагментам Квиберну через время удалось воспроизвести нечто похожее, но первые опыты не увенчались успехом.
Что и говорить. Они и вовсе были провальными, сколько бы он ни бился над составом и не экспериментировал.
Однако, когда Конклав лишил его цепи и отправил умирать в безвестности, Квиберну довелось побывать во многих местах. Общаться со многими людьми. И жизнь свела его с человеком, который скрывал своё лицо под маской и называл себя некромантом из Края Теней. Не из Асшая - Квиберн уточнял - а именно из Стигая, мёртвого и покинутого города. Именно он впоследствии, узнав об исследованиях Квиберна, и написал ему примерный состав вещества, которое давно уже никем не используется. Ингредиенты у него оказались редкие и дорогие, достать их довольно сложно, но порой можно отыскать в мрачных, мало кому известных лавках, в которых тайно ведут торговлю изгнанные даже из гильдии алхимиков безумцы.
Квиберна не пугали безумцы, и в Королевской Гавани у него появилось достаточное финансирование, чтобы позволить себе отыскать каждый из компонентов, о некоторых из которых он прежде даже не слышал.
«Но помни, - сказал тот некромант, скрывающий своё лицо, - не все и не всегда подчиняются ему. Это вещество - магия, закупоренная в бутылку, магия слов, действие которых куда сильнее, чем само это вещество. Без них его потребуется немало... но даже без него, зная слова, ты сможешь... сможешь многое. Мне эти слова не известны, так что не спрашивай. Я знаю только, что они есть, и что родились они в Валирии, которая теперь мертва и, вероятно, унесла с собой все тайны. Помни и о том, что есть люди устойчивые к такому воздействию. Их немного, однако они есть, поэтому будь осторожен».
Квиберн помнил эти наставления - и был осторожен. По счастью, его первый более или менее удачный эксперимент, имя которому Григор Клиган, оказался довольно податлив, невзирая на всю свою прежнюю необузданную ярость.
В дверь постучали - это вернулся Джико с сияющим лицом. Кажется, кое-что из списка ему всё же удалось отыскать, а он всегда был рад исполнить поручения Квиберна. Глядя на него, Квиберн вдруг понял, как следует назвать то, над чем он работал по сей день.
«Покорное дитя».
Вот как. Ведь, если действие вещества оправдает себя, каждый человек станет похожим на послушного ребёнка, беспрекословно выполняющего указания строгого родителя.
Самый лучший и самый опасный яд в мире. Яд, который куда эффективнее любого, что отнимает у человека жизнь, ибо этот должен был лишать воли.
*************
«Люди имеют обыкновение делить мир на чёрное и белое, на свет и тьму, на правых и виноватых. На добро и зло. Странно, но каждый, кто занимается подобным, полагает именно себя - добрым и правым. Это ли не смешно? Это ли не демонстрация высшей глупости? Ибо после, основываясь на выдуманных несовершенным разумом критериях, такие отделяют «хороших» от «плохих», давно забыв о том, что в мире куда больше полутонов.
И тьма может скрыть тебя от врагов, свет - явить тебя им. Что в этом случае является благом? Такие люди никогда не станут размышлять о подобных вещах. Хотя за них это давно уже сказали те, что были прежде человечества.
Для некоторых людей не существует порывов души, чувств... Ничего, кроме правил. Они мечтают превратить каждого человека в пустой склеп, в могилу, полную безгласного праха и обглоданных праведностью костей.
Тогда как каждое их слово, каждое утверждение, каждый немыслимый, надуманный критерий, который выблевало подобие их отбеленного до тошноты сознания, должен подвергаться сомнению. Ни одно написанное кем-то правило не должно быть приравнено к божественной воле, если оно насилует твою свободу.
Твоя свобода - твоя мать, твоя сестра, твоя дочь. Кто захочет, чтобы их близких обесчестил какой-то замшелый старый дурак с закостенелыми мозгами. Каждый раз, когда ты позволяешь очередному «правильному» человеку диктовать свою волю и подвергать сомнению свои чувства, знай: ты позволяешь холодному и вялому члену брать то, что тебе дорого, позволяешь ему надругаться над своей душой.
То, что прежде кому-то казалось правильным, давно могло утратить смысл. Ибо человек по природе своей переменчив, и ничто, согласно этому, не может оставаться неизменным. Посему да будет свергнута ложь, возведённая трусами на трон, и пусть сделано то будет безо всякой пощады, ибо под пятой обмана никто и никогда не сможет процветать. Никто и никогда не обретёт свободы.
Послушай меня, дитя, ибо тебе ведомо всё, о чём я говорю. Послушай меня, и я открою тебе новый путь, который ты не знал.
Протяни руку - и следуй за мной. Ты видел обманутых - таких, как твой друг, - ты видел предателей, как Эменос, который так и не смог избавиться от клейма раба, отпечатавшегося в самом его сердце... Не становись такими, как они, ибо я знаю Путь, которым иду.
Этот путь - путь истинной свободы. Только скажи мне, что ты готов, и я открою тебе суть Вселенной, которую мне самому открыли иные существа в своём посмертии».
В доме творилась суета, в которой Квиберн почти не принимал участия. Нхалла умирала - и это был последний шанс, чтобы сделать всё так, как должно. Джико всё ещё боялся, и ему не раз делалось дурно от гноя, который сочился из сосков женщины и который Квиберн тщательно вытирал. Тряпки он приказывал выносить и сжигать ближе к берегу моря, чтобы ветер уносил их запах.
- Мастер, - шептал Джико, полными непонимания и ужаса глазами глядя на то, как Квиберн вливает в рот рабыне очередную порцию сонного вина, рискуя тем убить её. - Почему мы не можем позволить ей просто умереть? Она ведь...
- И так почти покойница? - закончил за него Квиберн, оборачиваясь и улыбаясь. - Да, ты прав. Но именно поэтому и не можем. Времени осталось не так много. Каждое мгновение её жизни способно принести свою пользу.
За окнами наступила уже глубокая ночь, но Квиберн не хотел спать. В последнее время он вообще почти не спал, и не чувствовал усталости. Это, конечно, весьма странный симптом, которому надлежало встревожить любого сведущего в медицине, но не Квиберна - и не сейчас.
Джико же, несмотря на запах, царящий в тесной коморке, на страх и непонимание, то и дело начинал клевать носом. Но глаз всё равно старался не отводить, внимательно следя за тем, как Квиберн загоняет в вену Нхаллы толстую трубку, которая заканчивалась иглой.
- Что это? - вяло осведомился он.
- Инструмент, которым можно забрать кровь из тела... или влить в него. Не только кровь, я пользовался им и для других целей, - пояснил Квиберн, не оборачиваясь и не отвлекаясь.
- А пиявки...
- Не годятся, - поняв мысль Джико, отверг её Квиберн, - никуда не годятся. Крови слишком мало, и состав у неё уже не тот. Я пробовал.
- Пробовали? - заинтересованный Джико даже встрепенулся, сбрасывая с себя накатывающую на него дрёму. - Как?
- Ты помнишь того большого рыцаря, который охраняет королеву Серсею?
Джико медленно, словно неуверенно кивнул. Квиберн ободряюще улыбнулся ему.
- Когда этот человек умирал, - продолжил он, - мне тоже требовалось взять у него часть крови. И не только дурной, но и смешанной с той, что ещё была не отравлена. В которой ещё оставалось хоть что-то... человеческое. Понимаешь?
- Не вполне, - Джико покачал головой.
- Хорошо, я обязательно ещё вернусь к этому, - Квиберн, глядя теперь на мальчика, продемонстрировал ему иглу на конце узкой трубки, - но сейчас ты должен понять: кровь - это важная, возможно, даже самая важная часть человеческого тела. В ней заключена сама суть жизни.
- Это я знаю, - торопливо заверил Джико. - Вы говорили.
- Да, - чуть рассеяно согласился Квиберн и снова повернулся к рабыне, окидывая взглядом неподвижное сейчас тело, - в крови заключается жизненная сила человека. Поэтому... мне нужна не только дурная кровь, но и порядочное количество хорошей. Мне, конечно, ещё придётся потрудиться, - в большей степени Квиберн беседовал сам с собой.
- Так что там... с этим большим рыцарем? - напомнил Джико.
- Ах да, - Квиберн наконец вогнал толстую иглу под кожу Нхаллы и пристроил трубку в большую стеклянную ёмкость, которой полагалось наполниться кровью. - Я говорил о том, что испытывал для этого дела пиявок, когда яд попал в тело сира Григора, но они оказались совершенно бесполезны, не говоря уже о том, чтобы заполнить его тело другой жидкостью... Поэтому мне пришлось соорудить что-то подобное, - он указал на трубку, - из высушенных кишок, потребовалось несколько слоёв и творожный клей.
- Вы мне покажете? - попросил Джико.
- Что? - Квиберн закрепил иглу так, чтобы она не выскользнула.
- Этот клей!
- Не он тебя должен интересовать. Но я покажу, если ты хочешь, мне как раз скоро потребуется изготовить ещё немного, - пообещал Квиберн. - А теперь отправляйся спать, мне нужно закончить здесь кое-какие дела. Завтра последний день на Лорате, мы должны с тобой успеть очень многое. Тебе потребуются силы и терпение.
Джико не пришлось просить дважды: он тут же соскочил с высокого стула, как маленькая тёмная птичка - с насеста, и отправился к кровати, которую Квиберн приучил его всегда заправлять за собой. Ему же самому предстояло снова заняться письменами на коже. Иногда его интересовал вопрос: узнает ли Джико кожу своего дяди, если увидит её? И, если узнает, что сделает?
Порой Квиберн даже подумывал рассказать мальчишке об этом, проверить, действительно ли он настолько смышлёный, как кажется, но пока отказывался от этой идеи. Хотя человек, следящий за ним, пытался торопить Квиберна во всём. Но ни работа, ни планы не терпели подобной спешки, в ней можно было всё испортить.
Когда Джико встал на следующее утро, Квиберн подозвал его к себе: он как раз делал раствор, который крепил подобие трубок. Те, к сожалению, всё равно быстро приходили в непригодность.
- А откуда у вас эти... кишки?
- Животные, - коротко пояснил Квиберн. - Я брал их из животных.
- А... - хотел было спросить Джико, но не стал. Замолчал, явно не желая узнавать подробности. Квиберну это не слишком понравилось, потому, строго поглядев на мальчика, он безжалостно пояснил:
- Ты не должен бояться смерти, если хочешь постичь её суть. Тем более, смерти бессловесных тварей. Что есть их жизнь, если она открывает путь к чему-то другому?
Джико сглотнул и снова покосился на Нхаллу, не решаясь возразить, пусть и испытывал подобное желание.
- Гляди, - Квиберн вцепился в его плечо, с силой разворачивая к столу, и указал на наполненную водой ёмкость, в которой плавали кусочки мягкого сыра, - как следует промой всё, пока вода не станет чистой, - он указал на стоящие рядом вёдра. - Меняй горячую воду, когда потребуется. Потом отожми этот сыр и помести в холодную, пока не затвердеет. Вон там, - Квиберн указал в угол комнаты, - стоит деревянная доска, о которую ты должен будешь потом растереть всё на мелкие кусочки.
- А потом?
- К тому моменту я вернусь, и мы продолжим. Заодно проверю, как ты справился с этим нехитрым делом.
- Куда вы? - растерянно спросил Джико, подходя к ступке и опасливо заглядывая в неё.
- Мне нужно заняться другими делами. А ты делай, что я велел... и присматривай за Нхаллой, - Квиберн кивнул в сторону спящей женщины, которой сегодня предстояло умереть.
**************
Серсея беспокойно ходила по дому, собираясь к отъезду, и, кажется, до сих пор делала вид, что не замечает Квиберна. Взгляды, которые она бросала в его сторону, были до крайности недовольными. Что ж, это и не удивительно, хотя и неприятно резало что-то под сердцем каждый раз. Почти наверняка она сменит гнев на милость через некоторое время, и снова обратится к нему, но не сейчас, когда предстоит очередной раз сменить дом.
Надолго ли?
Джейме непрестанно таскался за Серсеей, как телёнок на привязи, не вызывая ничего, кроме горькой усмешки. Иногда Квиберн даже жалел его - насколько вообще был на подобное способен. Ему, однако, следовало проверить детей. Герольда и Джоанну, забота о которых легла на Джой. Она любила своих племянников, но вряд ли понимала, что происходит. Ей то и не требовалось.
В комнате он застал именно Джой, которая сидела возле кровати. Рядом с ней, к удивлению Квиберна, был и сир Герион. Он о чём-то тихо переговаривался с дочерью, чтобы не разбудить детей.
- О, милорд... - Квиберн поклонился. Герион пристально посмотрел на него, словно в чём-то подозревая. Взгляд его скользнул куда-то за плечо Квиберна, а после стремительно упёрся в стену. Это не осталось не замеченным, но комментировать это сам Квиберн не торопился. - Я думал, вы...
- Я уже ухожу, - Герион тут же направился к выходу, стремительно проходя мимо него и теперь вовсе не глядя в его сторону. Явно избегая того.
- Миледи, вы могли бы тоже немного отдохнуть, - ласково обратился Квиберн к Джой, которая тут же привстала, - у меня есть время, чтобы присмотреть за близнецами. К тому же я хотел бы их осмотреть.
- Хорошо, мейстер, но они недавно уснули, - прощебетала она, готовая побежать за отцом.
- Они уже ели? - Квиберн заставил её немного задержаться на пороге и, дождавшись положительного кивка, снова повернулся к кровати. Торопливые шаги Джой зазвучали где-то в глубине коридора.
Оставшись наедине со спящими детьми, Квиберн внимательно огляделся по сторонам, словно надеясь увидеть что-то ещё. Нечто новое, чего прежде не замечал. Это был в некотором смысле удивительный дом, полный шорохов и живых теней. Они не пугали - напротив, присутствовала в них некая завораживающая притягательность смерти, к тому же наблюдение за ними здорово скрашивало время и позволяло не обращать внимание на чёрного человека. Хотя тот далеко не всегда обращался к нему, иначе бы Квиберн точно лишился рассудка.
Одна из опустевших бутылок, в которых находилось козье молоко, ещё хранила в себе его тепло. Конечно, этого было мало, и дети могли заболеть... Обычные дети - не эти. Квиберн склонился над ними, внимательно вглядываясь в мирные лица, выискивая в них то, о чём не имел ни малейшего представления. Нечто, что подскажет ему ответ... Иногда Квиберну казалось, что Герольд и Джоанна знают его, но не могут сказать. Потому что не умеют говорить: всё-таки при всех своих особенностях, они оставались всего лишь четырёхмесячными младенцами.
Которые убили свою кормилицу. Вероятно, сами того не понимая. Сила, которая жила в них, и сила, которой они владели, жаждала крови. Не со зла, конечно, и не потому что желала кого-то убить, а потому что в том её суть. Квиберн ни разу не видел их зубов, кроме тех, что прорезались в их дёснах, как это бывает с младенцами, и хотел бы увидеть, как они это сотворили с Нхаллой... Но вряд ли такое возможно. Благодаря этому отрава, плескавшаяся теперь в теле рабыни, и сделала её бесценным образцом, но секрет её оставался неразгаданным.
А Квиберн любил находить ответы.
- Герольд, если бы ты умел говорить, ты бы сказал? - шёпотом обратился он к спящему ребёнку. - А ты, Джоанна? - девочка тоже ничего не ответила.
Он разогнулся, подошёл к бутылке и посмотрел на вычищенное и аккуратно обрезанное перо, через ствол которого и кормили детей. Его край был специально затуплен, чтобы не поранить их нежные дёсны и губы. Никаких следов от остро заточенных зубов, разумеется. Нет, никакие они не упыри и вполне себе живые, но что-то же они сделали? Квиберн с самого начала догадывался, что они отбирают силы у Нхаллы, но предполагал, что это происходит на несколько другом уровне и иначе, пока не увидел те самые следы на её груди.
Волновал его, конечно, и другой вопрос: почему именно эти дети особенные? Квиберн помнил про невероятную беременность Дейенерис, которую, к сожалению, не имел возможности наблюдать от и до, и её-то ребёнок по вполне объяснимым причинам не мог считаться обычным, но Герольд и Джоанна... В беременности Серсеи не отмечалось ничего странного, они родились чуть раньше срока, но и это вполне объяснимо состоянием их матери и тем, что их двое.
Однако что-то наделило их силой, которая требовала крови. Неужели камень, который Серсея долгое время носила при себе? Или нечто, что уже тогда прорывалось в мир, обронило в них своих крохотные семена, которые стремительно прорастали в их душах?
«Хочешь, я скажу тебе ответ? Я скажу, если ты согласишься».
Квиберн знал, на что должен согласиться, и понимал, что следует сделать это в ближайшее время, но не сию минуту. Поэтому он просто промолчал, делая вид, что ничего не слышит. Пусть себе болтает, сколько влезет.
Сейчас он почти различал призрачные, мёртвые шаги чёрного человека, которыми тот мерил тесное пространство детской прямо за спиной Квиберна. Но не обернулся. Зато близнецы, как по команде, открыли глаза, и тут же безутешно заплакали.
«Кажется, я им не нравлюсь, как считаешь?»
Они чувствовали чужое, злое присутствие прямо здесь, понял Квиберн, принимаясь утешать их. Он заметил, что оба ребёнка опростались, чем ему теперь предстояло заняться. От страха ли или просто от того, что они младенцы, неизвестно. Однако Герольд и Джоанна проснулись именно тогда, когда в комнате отчётливо послышались шаги.
Они чувствовали то же, что и Квиберн. И, возможно, даже знали то, что знал он. Невероятное, безумное предположение, но сейчас самые нелепые вещи могли оказаться правдой. Успокоить их после такого удалось нескоро.
Вернувшись в свою коморку, Квиберн застал взмокшего, уставшего Джико, который до крови ободрал себе пальцы, измельчая полученную из сыра твёрдую субстанцию, от чего кое-где алели капли живительной влаги. Смазав его порезы мазью, Квиберн вручил мальчику толстые перчатки из моржовой кожи и повязку из плотной ткани. То же взял для себя.
- Надевай, - велел он. - Вещество, с которым предстоит работать дальше, может быть крайне ядовито при попадании на кожу в том, в виде в котором находится сейчас. Нам следует соблюдать осторожность, а ты запоминай.
Под руководством Квиберна и с его помощью, Джико продолжал работать над смесью, напялив плотные рукавицы из сложенной в несколько слоёв моржовой кожи, которые защищали руки от субстанции. О Нхалле он, похоже, совсем позабыл, пока потел, неустанно перемешивая смесь, которой вскоре надлежало стать клеем. Квиберн распахнул скрипучее окно, чтобы не дать даже лёгкому запаху задержаться в комнате и уж тем более расползтись по дому.
Пока Джико с пыхтением заканчивал процедуру, Квиберн задумчиво разглядывал Нхаллу - глаза её были открыты, грудь вздымалась от едва заметного дыхания. Она не спала, но и этот мир уже почти что покинула. Он посмотрел на заточенный скальпель, который лежал на столе. Совсем недавно Джико хорошенько отдраил все инструменты, как ему и велели.
Послушный мальчик. Такому не требуется никакое зелье.
- Я закончил! - радостно возвестил он, заставив Квиберна обернуться в свою сторону. Джико неловко вытирал сходивший с него пот о предплечье. Квиберн приблизился, придирчиво заглядывая в ступку, после чего взял две небольшие дощечки, одну из которых окунул в белую, густую смесь.
- Что ж, проверим, - он соединил эти дощечки. Джико, кажется, затаил дыхание и расширил глаза, внимательно наблюдая происходящим. Подождав немного, Квиберн дёрнул обе дощечки друг за друга, но те лишь затрещали. После опустил их в оставшуюся воду, но и после этого они не пожелали разъединяться.
- Ну что? - нетерпеливо интересовался Джико. - Получилось?
- Очень хорошо, - резюмировал Квиберн, улыбаясь ему. Мальчишка просиял от похвалы. - Но расслабляться рано. Сегодня я преподам тебе важный урок, - Квиберн указал на Нхаллу. И Джико тут же помрачнел, словно действительно забыл об умирающей. - И не делай такое лицо, мой мальчик, - ласково увещевал его Квиберн, - если хочешь чему-то научиться, крови бояться нельзя.
- Но ведь она... она ещё жива, - не очень уверено пробормотал Джико. - Неужели...
- Мы ей поможем сослужить свою последнюю и, возможно, самую важную службу. В конце концов, даже из смерти можно извлечь свою выгоду.
Джико потупился и принялся стягивать перчатки, но Квиберн остановил его:
- Погоди, сейчас мы сделаем несколько трубок - и тогда уже приступим.
***********
Когда всё было готово, а Квиберн, нацепив на лицо маску, посмотрел на Джико, у того снова перехватило дыхание.
- Ты когда-нибудь видел кровь?
- Спрашиваете! Конечно, видел! - мальчик явно храбрился, хотя лицо его было бледным от волнения.
- А как убивают человека?
Джико немного помялся.
- Ну... видел мёртвых, это да...
- Ладно, - смягчился Квиберн, - надевай маску и смотри. Следи, чтобы дурная кровь не попала в рот или глаза. Некоторые мейстеры об этом забывают, что непозволительно. Но ты это правило запомни раз и навсегда.
- Но ведь она ещё... - снова попытался возразить Джико, и Квиберн нахмурился, указал на неё сверкающим в свете горящих свечей скальпелем и вкрадчиво поинтересовался:
- Как, по-твоему, это жизнь? Она что-то понимает?
- Не думаю, но...
- Вот именно, не думаешь, а следовало бы. Надеюсь не увидеть на полу содержимое твоего желудка.
Джико подступил поближе. Квиберн набросил на лицо Нхаллы пропитанную травяной смесью тряпку. Это была усовершенствованная версия первоначальной формулы. Та, над которой он работал ещё в Королевской Гавани. Тогда у него не было на то времени и нужных слов. А ещё недоставало того, что он узнал о смерти теперь, и о том, что происходит. Бесценная практика и опыт, через который следовало бы пройти любому, кто желает понять суть жизни. Времени всё так же оставалось мало, зато теперь отыскались и слова. Осталось всего одно единственное и самое важное. И Квиберн хотел посмотреть, что из этого получится теперь. Удастся ли ему загнать душу Нхаллы в место, которое он себе представлял, и не позволить ей уйти полностью. В своё время умирающему Клигану хватило даже недоработанного вещества, которое Квиберн прогнал по его венам вместо крови, чтобы окончательно не умереть, но лишиться воли. Это имело свои последствия: живым его теперь не назовёшь, ибо он утратил возможность жить, но результат впечатлял. Теперь всё должно было выглядеть ещё проще и более безопасно. И не требовало такого количества вещества.
Оставалось надеяться, что на какое-то время сиру Григору хватит прежней формулы: не хотелось бы иметь дело с обезумевшим мертвецом, вышедшим из-под контроля. Если всё удастся, стоило подумать над тем, чтобы дать ему ещё немного подышать подобной смесью, используя при этом нужные слова.
Остро заточенный скальпель побежал вниз - от ключиц, по неестественно вздувшемуся животу, к лобку, где виднелись перемазанные гноем тёмные волосы. За лезвием следовала кровавая полоса, больше напоминавшая вытекающий из тела густой дёготь - оставшаяся в организме кровь оказалась почти чёрной. Это не удивляло - выкачанные из Нхаллы образцы имели схожий цвет. Глядя на это, Джико издал какой-то булькающий звук, но, к чести своей, сумел сдержать рвотный позыв.
Поначалу. Ровно до того момента, пока Квиберн, орудуя инструментами, не снял кожу с рёбер, что тоже приобрели нездоровый, фиолетово-чёрный цвет. Из нутра Нхаллы вырвалось нечто, похожее на облако влажной зловонной пыли. К радости Квиберна и даже некоторому удивлению, вонь была не такой сильной, как он опасался, и не могла заполнить собой весь дом. Она вытекала, как невидимая река, в широко распахнутые окна и мешалась с запахом моря.
Джико, склонившись над ведром, звучно извергал из себя остатки пищи, которые плюхались в плескавшуюся на дне воду. Подождав, пока мальчик, чуть пошатываясь, встанет, вытрет рот и наденет обратно маску, Квиберн произнёс:
- В самый первый раз со всеми бывает. К тому же... ситуация нестандартная.
Смуглое лицо мальчика, сделавшееся почти серым, налилось нешуточным ужасом. Он посмотрел на Нхаллу. Та лишь вздрогнула пару раз, когда Квиберн, подрезая плоть, откатил кожу так, чтобы можно было хорошо разглядеть внутренние органы.
- Тише, тише, - мягко обратился он к женщине, что содрогнулась уже сильнее, когда глухо хрустнули рёбра, раздвигаемые в стороны. Прежде потребовались бы дополнительные усилия и инструменты, чтобы провернуть нечто подобное, однако кости Нхаллы оказались ломкими, как сухие ветки. - Тише, скоро всё закончится. Лежи смирно.
Квиберн прошептал это ей на ухо - и Нхалла затихла.
- Как это так? - помертвевшим голосом спросил Джико.
- Смотри внимательно, - вместо ответа велел Квиберн и, наклонившись к уху женщины, попросил: - Подними правую руку и сожми в кулак.
Обескровленная рука, усеянная дырками от игл, подрагивая, поднялась. Видно было, что Нхалле приходится прилагать к тому немало усилий. Пальцы сжались со всё тем же отвратительным хрустом - она явно сломала несколько мелких костей. Джико, глядя на это, отшатнулся в ужасе и налетел спиной на стол с колбами. Те опасно зашатались.
- Прекрати немедленно! - строго приказал Квиберн. Видимо, Нхалла восприняла это на свой счёт, поэтому рука её с переломанными пальцами безвольно рухнула на стол. Однако Квиберн обращался к Джико. - Я тебя предупреждал. Ты хотел посмотреть, что я могу - смотри, хотел научиться - учись. Но не вздумай устраивать погром и верещать. Поверь, мало кто ещё сможет показать тебе подобное.
Джико громко сглотнул и медленно кивнул.
- И... извините.
Квиберн, ничего не ответив, вернулся к своему делу. Прежде всего, его интересовали органы. Точнее, то, что с ними случилось. Сейчас ему неоткуда было взять весы, которыми он пользовался в Королевской Гавани, чтобы взвесить каждый из них и оценить, насколько вес их отличается от среднего, но достаточно было и взгляда, чтобы понять: они иссушены. Нхалла давно была покойницей, и лишь неведомая сила загадочным образом удерживала жизнь в её теле. Дети питались ею, пока кровь женщины не превратилась в чёрную жижу.
- Это лёгкие, сердце, печень, селезёнка, желудок... - перечислял Квиберн, указывая на тот или иной орган. Джико следил, явно сдерживая очередной приступ тошноты. - И так они выглядеть не должны. Когда выпадет случай... я покажу тебе относительно здоровые органы, - пообещал Квиберн. - Но не сейчас. Впрочем, это тоже удача. То, что ты видишь, называется чёрной хворью. Обычно она образовывается в конкретном органе и со временем пожирает всё тело. Человек умирает в страшных муках. Но здесь... - Квиберн бросил в таз почерневшие лёгкие, за ними последовало съёжившееся, ставшее почти фиолетовым сердце, - это произошло слишком скоро и словно разом по всему телу. Такого обычно не бывает. Сердце этой болезни, насколько я могу судить, обычно не подвержено... Давай посмотрим, оправдаются ли мои ожидания относительно прочего.
Скальпель упёрся в беззащитную теперь матку, которая оказалась чем-то наполнена. Видимо, именно от этого так раздулся под конец живот Нхаллы. Из глубоко разреза засочилась чёрная жидкость, от которой поднимался тухлый запах, а следом выплеснулись мёртвые белые личинки - они не шевелились, напоминая просто комки осклизлой плоти. Нхалла носила в своём чреве смерть. Могло ли статься так, что дети обменялись с ней этой смертью, отобрав её жизнь? Не специально и не по злому умыслу. А как любое существо, которое бессознательно цепляется за жизнь.
Размышляя об этом, Квиберн разглядывал жуткую находку и даже не слышал, как Джико скрутило в очередном приступе рвоты.
Она была уже мертва - Квиберн видел это прекрасно. И в то же время на задворках её сознания всё ещё теплилось подобие жизни. Удивительно, но факт. Она не могла дышать, ибо лёгкие её покоились в перепачканном чёрной кровью тазу, там же лежало сердце, которое более не могло биться. Но Квиберн почти слышал её дыхание, которое становилось всё слабее - пока последние черви не были извлечены из вспоротой матки и не отправлены в стеклянную колбу, куда надлежало попасть по отдельности и прочим органам.
Наполненным странной заботой движением, Квиберн снял платок с её лица. Подёрнутые плёткой глаза смотрели в почти наверняка открывшуюся на пороге смерти голодную бездну. Смотрели в развёрстую пасть вечности, источавшую запах боли и муки. Всего того, что эта вечность успела поглотить. На сером лице с заострившимися чертами, лежало подобие гримасы ужаса, в котором читались при том смирение и покорность.
- Займись делом, смочи в растворе за своей спиной, и не вздумай вдыхать её пары, - приказал Квиберн Джико, протягивая ему тряпку. Мальчишка взял её, как ядовитую змею, и смотрел точно так же. Чуть подрагивающими руками, он откупорил склянку с глухим хлопком и налил жидкости на ткань, смачивая. Вернул Квиберну, стараясь не опускать взгляда. Не встречаться с мёртвой Нхаллой глазами, не видеть обезобразившую её нутро смерть. Квиберн, заметив это, без улыбки посоветовал: - Если не хочешь оставаться трусом, ты должен смотреть и наблюдать.
Вернув смоченную тряпку на лицо, Квиберн и сам выдохнул. Не хотелось долго смотреть на застывшую маску смерти, которая поселилась в комнате. Он медленно наклонился к уху женщины, закрыл глаза и медленно, по слогам проговорил, стараясь очерчивать жутковатые слова как можно чётче, пробуя их на вкус:
- Сх'яка мо пак'хункэ а'ты... трода'гэ. Лумтха Да'эантар... Нйа'ар мат'х.
Квиберн замолчал. Он слышал, как тяжело дышит Джико, невольно вслушиваясь в эти противоестественные звуки. Возможно, они казались ему смутно знакомыми - где-то там, в древних глубинах души, что прежде рождения касалась непознанного живыми таинства смерти. Помнил, потому что мог слышать подобное и в Квохоре - там, где из наглухо запертых кузней поднимались молитвы древним силам, призывая их на помощь, предлагая им подношения в виде свежей крови, делавшую сталь живой.
Эл Су Умму! - взывали они и к Матери.
Но этих слов всё равно было недостаточно, и Квиберн пробовал почти наугад. Оставалось единственное слово, чтобы понять формулу до конца и переписать всё на пергамент. Сохранить в памяти. Сейчас этого слова не было - и Квиберн почти не сомневался, что ничего не выйдет. Не получится. Конечно, Нхалла не зря отдала свою жизнь, и Квиберн жалел лишь об упущенном шансе.
«Интересный вышел рецепт, такие травы просто так не отыскать. Жаль, что усовершенствовать его получилось только сейчас. Как и раньше, многие некроманты, передающие подобные знания, оставляют маленькую лазейку. Но ты всё же разгадал загадку, пусть и годы спустя. Теперь и вовсе подобрался совсем близко к совершенству... Я знаю это слово, - подсказали откуда-то из-за плеча. - Можешь не сомневаться. Знаю. И могу назвать его тебе. Твой труд можно будет считать законченным».
Бумаги на столе всколыхнулись, потревоженные неожиданным порывом ветра из открытого окна. Джико, не видя никого, кроме Квиберна, заозирался по сторонам и испуганно прошептал:
- Мастер, мне кажется... тут кто-то есть...
Его голос - голос ребёнка, испуганного посторонними шагами за дверями запертой комнаты, неожиданно вызвал у Квиберна подобие улыбки. Да, он не сумасшедший, и говоривший с ним действительно незримо присутствовал здесь и сейчас. Он поднёс палец к губам, веля Джико молчать. Мальчик тут же сомкнул собственные дрожащие бледные губы. Лицо его казалось таким же обескровленным, как и у рабыни Нхаллы.
«Назови мне его», - мысленно ответил Квиберн, тоже сохраняя молчание. Впервые он сознательно ответил ему. Сознание оставалось чистым от посторонних мыслей, хотя Квиберн чувствовал, как чья-то рука беспардонно пытается нашарить в нём что-то ещё. Нет уж, не дождётся.
«Назову, если буду уверен, что ты меня не обманешь».
«Ты же видишь мои мысли. Я лгу?»
«Я вижу пустую комнату, - ответили ему недовольно, - только и всего. Я назову тебе Слово Силы, если и ты дашь мне обещание».
«Что угодно - в пределах разумного».
«И где же они, эти пределы? - собеседник беззвучно рассмеялся. - Время ли говорить о разумном, когда мир сошёл с ума. Это нелепо, не находишь? Впрочем, я и не хотел просить чего-то такого, о чём не просил раньше. Стань моим. Стань моим - и я открою тебе новый мир, который ты никогда не видел прежде. Открою то, чего не показали те шарлатаны, у которых ты искал ответы и которые лишь закидывают наживку, но не способны вытащить крупную рыбу из-под тёмной толщи воды. Подарю тебе свободу. Это честная сделка, я бы даже сказал, что ты совсем ничего не теряешь - напротив».
Квиберн старался не вспоминать и не думать о том, что говорил ему Томас. Разум должен был оставаться стерильным и острым, как заточенный скальпель.
«Я приду к тебе».
«Знал бы ты, как я рад это слышать. Взамен я скажу тебе не только слово, но даже расскажу, как открыть сокрытое под землёй. Покажу то, что некоторые называют линиями. Так мы сможем с тобой встретиться раньше, чем поспеет мальчишка, и понять, что с ним делать».
Квиберн понял, о ком ему говорят, и продолжал молчать, сцепив зубы. Со стороны он почти наверняка смотрелся как до крайности сосредоточенный человек, разглядывающий какую-то мелкую диковинную деталь, попавшуюся на глаза.
Голос удовлетворённо выдохнул, и Квиберн снова ощутил дуновение ночного ветра. На тёмном небе сияли звёзды. В очередном порыве он услышал Слово, которое ему требовалось. Слово, которого он ждал. И которое тут же повторил вслух.
Нхалла снова дёрнулась, выгибаясь. Джико зажал рот обеими ладонями, превращая вскрик в сдавленное мычание. Квиберн не издал ни звука, он даже не посмотрел в ту сторону: взгляд его был устремлён на окно. Туда, где разливалась влажная ночь. Он увидел чёрного человека, стоящего напротив старой деревянной рамы, и за спиной его восходила такая же чёрная луна.
****************
С той ночи Балерион оставил его ненадолго в покое, видимо, удовлетворившись случившимся. А Джико стал ещё более тихим. Он не задавал лишних вопросов и держался спокойно и покорно, выполняя любое поручение. Никому - даже Джой, с которой подружился, - явно не говорил ни слова. Иначе бы та немедленно поделилась всем с отцом. Небылицы небылицами, и всё же Квиберн был доволен, что мальчик умеет держать рот на замке.
Может статься, из него действительно выйдет что-то путное.
Нхаллу тщательно завернули в простыню. Квиберн надеялся испробовать ещё несколько раз полную формулу, чтобы убедиться в новом действии. Через время, если эксперимент завершится успехом, следовало повторно провести подобный опыт над Горой, чтобы уже наверняка связать его и не дать вырваться из-под контроля.
Серсее, которая пригласила его к себе для разговора, он не говорил всех подробностей, разумеется. Ни касательно Дейенерис, ни того, что произошло той ночью в комнате. Про Балериона и вовсе не упоминал. Он рассказал лишь то, что ей безопасно было знать. Королева, услышав про изобретение, неожиданно расплылась в улыбке. В глазах полыхнуло знакомое зелёное пламя, от чего у Квиберна ёкнуло сердце.
- Как думаете... когда его можно будет испытать? - она скрывала своё нетерпение, но несложно было догадаться, что именно у Серсеи на уме.
- Как я сказал, я его уже испытывал. На Нхалле.
«И на Джейме, - вспомнил Квиберн, но умолчал об этом по понятным причинам, - однако он, похоже, к его парам оказался не восприимчив, а выпить отказался».
- Ещё одна покойница, к тому же совершенно бесполезная, меня не интересует, - фыркнула Серсея, откидываясь на спинку стула. - Вы почти наверняка понимаете, о чём я говорю. О живых.
- О своих врагах? - уточнил Квиберн. - Я понимаю.
- Когда-то вы обещали мне, что Дейенерис... - чуть помолчав, Серсея продолжила, тщательно подбирая слова. - Что она подчинится моей воле, что не причинит мне вреда. Вы говорили, что сможете это сделать. Вы вот это, - она указала на склянку, которую Квиберн всё ещё держал в руках, - имели в виду, я полагаю?
- Вроде того, - выдохнул Квиберн, - но, ваша милость, тогда... Тогда я не имел представления о некоторых вещах. Точнее, не видел их так, как сейчас. И мне иначе виделись все обстоятельства...
- То есть, вы хотите сказать, что больше не намерены мне помогать? - прищурилась Серсея.
- Всё, что я делаю, лишь ради того, чтобы верно служить вам. Именно поэтому...
- ...вы отказываетесь выполнять своё обещание, - раздражённо прервала его Серсея. - Неужели эта змея вас и впрямь очаровала. Чем?
- Не в этом дело, - отрицательно покачал головой Квиберн. - Вы же видели... я знаю, что видели, ваша милость, и помню. Её волю нельзя подавлять - и, признаться, я даже не уверен, что теперь это получилось бы, даже попытайся это сделать.
- Откуда вам это известно? - Серсея стиснула руки в кулаки и тут же разжала.
- Есть устойчивые к подобному люди, не столь важно, живые или мёртвые. И, как я сказал...
- Я прекрасно слышала, - Серсея вдруг невесело улыбнулась. - Как занятно вы всё же оправдываетесь, милорд. Впрочем, я не такая дура и прекрасно понимаю, что к ней теперь не подобраться, не шепнуть что-нибудь на ушко и не подлить в бокал. Наверняка её будут охранять. Так что... нет, сейчас эта затея смысла не имеет. Тем более, Дейенерис Таргариен далеко, пусть и незримо присутствует на этом проклятом острове. Меня волнует другое.
- Магистры, ваша милость? - догадался Квиберн.
- Магистры, - кивком подтвердила Серсея и серьёзно посмотрела на Квиберна. - Вы что-нибудь слышали... или, может быть, знаете? Признаться, мне редко доводилось видеть вас, так что я надеялась, что вы заняты и этим делом в том числе.
- Можно и так сказать.
- Так что же? - Серсея вопросительно вскинула брови.
- Я... да и Джико... нам иногда доводится общаться с некоторыми из торговцев на рынке.
- Крестьянские сплетни и рыбацкие байки меня тоже мало интересуют, - отрезала Серсея. Квиберн мягко улыбнулся и продолжил:
- Не совсем о них речь. Вашему величеству ведь уже доводилось слышать о местных суевериях.
- Та самая чушь. Да. Вы же сами присутствовали при этом разговоре.
- О нём я и хотел напомнить. Дело в том... - Квиберн помедлил, не сразу сообразив, как лучше описать Серсее ситуацию, чтобы она не приняла всё за очередные фантазии дикарей. - Дело в том, что это не совсем чушь. Точнее, она имеет под собой определённые основания. Я сказал бы даже, весьма материальные.
Серсея нахмурилась, и на лице её отразилось беспокойство - она явно тревожилась по этому поводу. И чувствовала, что дело неладно.
- Вы должны знать: магистры в сговоре с лабиринтом. Некоторые из них, - добавил Квиберн.
- То есть? Ну же, говорите, - поторопила Серсея нетерпеливо. Она даже вскочила в волнении с места. - Что это за сговор?
- Не против вас или против Дейенерис, - поспешил заверить Квиберн, - он существовал задолго до её или вашего прибытия. Всё то время, пока остров и его колонии оставались практически изолированными от мира. Я предполагаю, что некоторые из магистров просто закрывают на это глаза, иные... иные приносят в жертву острову людей, чьи дома теперь пустуют. Если верить слухам, ранее это происходило не чаще, чем раз в год или того реже. Теперь лабиринт требует крови.
- К этому имеет какое-то отношение тот человек, Томас? - уточнила Серсея.
- Не знаю. Сдаётся мне, всё несколько сложнее. Всё-таки принесённые в жертву почти наверняка остаются где-то в недрах лабиринта, тогда как тела убитых им... вы знаете, их нашли обескровленными. Может быть, некоторые из магистров считают, что живущие в недрах посчитали себя оскорблёнными тем, что их законную добычу забрал другой.
- Добычу? - недоумённо посмотрела на Квиберна Серсея. - То есть, эти люди так сами себя называют? Какая дикость!
- Они все считают себя принадлежащими острову и лабиринту, - пояснил Квиберн. - Никто не отнимает здесь жизни, никто не умирает.
- То есть как?
- Насколько я могу судить, стариков отводят туда, как и смертельно больных. Конечно, иногда случается непредвиденное - несчастные случаи или внезапная смерть во сне, - но тогда они переправляют тела туда. Не зарывают их в землю и не придают огню. Для них лабиринт служит своего рода кладбищем.
- Как вам это удалось узнать? Вы...
- Джико подружился с парочкой других мальчишек, для которых он не кажется чужаком с запада, вроде нас с вами, - с улыбкой рассказывал Квиберн. - Всё просто. Они кое-чем по секрету поделились с ним, об остальном нетрудно догадаться. И третьего дня он видел похороны... Точнее, их подобие. Тело относили в лабиринт.
Серсея задумалась, продолжая вышагивать по комнате. Одна её рука лежала за спиной, другой она чуть нервно потирала подбородок.
- А почему с домами такая проблема? - наконец спросила она.
- Вот это уже, возможно, суеверие. Однако корней его я пока не отыскал. Постараюсь исправить это недоразумение, ваше величество.
- Это не недоразумение, - поправила его Серсея. - Это просто дикари. Они были недовольны моим решением. Хотя я выслушала каждого и поступила согласно здравому смыслу.
- Вы поступили так, как того требует справедливость.
- Меня не волнует справедливость. Меня волнует безопасность. Я не хочу, чтобы потом сюда прилетел дракон. Мои дети не должны пострадать.
Квиберн снова вспомнил о смерти Нхаллы. Нет, Серсее не стоит знать истинных причин случившегося - ради её же блага. Вряд ли она поверит, но взволнуется. Квиберну бы этого не хотелось. Теперь, когда уехал Джейме, что пытался сунуть нос в его дела, её не стоит тревожить понапрасну.
- И мёртвая кормилица, - Серсея тоже вспомнила о ней, - Джейме говорил про её тело, что всё ещё лежит у вас. Когда вы от него избавитесь?
- В ближайшие пару дней, - пообещал Квиберн. - Она не разлагается, я влил специальный раствор, так что можете не переживать. Но мне хочется закончить часть своей работы.
- Ладно, - согласилась Серсея. - Два дня. Не более.
Квиберн, кивнув, поднялся со своего места. Он чувствовал, что и без того долгий разговор закончен. На лице королевы читались обеспокоенность и усталость - ей требовалось время, чтобы обдумать всё сказанное. Оставалось лишь радоваться, что гнев её немного поутих.
- И я надеюсь, что вы говорите мне правду, - Серсея пристально вгляделась в лицо Квиберна. - Что хотя бы вы меня не подведёте.
- Никогда, - заверил её Квиберн. Он, не удержавшись, коснулся её руки. Серсея не стала сопротивляться, не отрывая сосредоточенного взгляда от его лица. А прикосновения словно бы и не заметила. - Никогда, ваше величество.
***************
Два дня прошли совершенно спокойно. За это время Квиберн успел окончательно убедиться в действенности сказанных им слов, тщательно перенести иероглифы на пергамнт, использовав понятный лишь ему шифр: никто, кому в руки по случайности попадутся эти бумаги, не понял бы, о чём речь.
Даже Джико, которому Квиберн так и не показал срезанную с его дяди кожу. Вместо этого он сжёг её на заднем дворе, глядя на то, как она чернеет, напоминая старый пергамент. Бесполезный обрывок чужой жизни. Осталось лишь найти время, чтобы заняться Горой, раз уж Нхалла показала такие хорошие результаты. Нынче вечером Квиберн поручит Джико снова обернуть её тело в ткань, вместе они отнесут её к морю и отправят на корм рыбам. Пусть лучше они полакомятся, лабиринт и без того слишком прожорлив.
Квиберн ещё найдёт, чем насытить демонов подземного мира, если всё-таки придётся туда спуститься. Что именно там могло жить, в голову ему приходило не раз, но углубляться в такого рода размышления пока не хотелось. Чудовища, очередные чудовища, ползающие по венам и артериям мира. Значило ли это, что для исцеления от заразы также требовалось выпустить дурную кровь?
Утро третьего дня встретило тревожно - в дверь дома постучался вестник беды. Посыльный от магистров. Перепуганный, бледный, как мел, дрожащий от страха. Квиберн, который и отпер дверь, хмуро уставился на него. Вскоре подоспел и сир Герион, появившийся прямо за спиной. Он-то и заговорил первым:
- В чём дело? Что стряслось?
Парень, горестно всхлипнув, принялся путано объяснять:
- Меня... меня послали передать вам... не выходить. Точнее, не подходить к воде! Говорят... какое-то чудище выползло из глубин! Или не чудище.
Квиберн впервые за долгое время ощутил, как внутренности его наполняются тяжёлым свинцом дурного предчувствия. Вероятно, та тварь, что охотится за ними, та тварь, что сидит в Красном Замке, отыскала их. Отправила своего посланника. Или это просто очередное предзнаменование скоро конца всего сущего. Тьма, затаившаяся у порога, которая уже почти нашла выход в этот мир.
- Дурные вести ты принёс, - констатировал Герион, стоя рядом Квиберном. Он беспокойно обернулся, а после бросил: - Пойду предупрежу остальных. Вроде бы, никто к морю не собирался, но на всякий случай...
Видимо, он тоже понял всё без пояснений. Квиберн, даже не посмотрев в его сторону, вышел за дверь, прикрывая её:
- Расскажи-ка поподробнее об этом чудище. Может быть, зря вся эта паника? - он прекрасно чувствовал и понимал, что не зря, но всё-таки надеялся. - Недавно прошёл шторм. Возможно, он уничтожил корабль, а к нашим берегам просто прибило...
- Нет, господин! Я, конечно, сам чудовища не видел, - признался посланник. - Но то, что случилось - ужасно. Последствия... Обломки, пережёванные обломки, почти всю кровь смыло. То, что осталось от людей, - он всё ещё говорил торопливо, сбивчиво. - О! Ужас!
- И на что это было похоже точно? Что говорят выжившие?
- Корабли, на которые оно напало... Люди, которые видели это с берега, чуть с ума от страха не посходили. Кто-то описывает кракена, кто-то ледяного дракона, а некоторые и вовсе говорят про взбесившегося левиафана. Другие корабли, что шли к острову, говорят, стремительно свернули в другую сторону.
- И магистры этому верят?
- Верят! Как тут не верить! Видели бы вы, что там произошло! Да и не может же разом безумие овладеть всеми, господин! Чудовище...
Квиберн на мгновение прикрыл глаза. Боги ведают, что теперь здесь начнётся. Конечно, если ничего такого больше не появится, паника и страх со временем улягутся, хотя моряки вряд ли скоро решатся выйти в море.
- Я понял. Конечно, мы бы всё равно это скоро узнали, но всё же... Эта весть немедленно будет услышана её превосходительством. Передай магистрам, что мы будем готовы обсудить всё это ближе к вечеру. Пусть соберутся в доме собраний. Так же скажи им передать людям без надобности не покидать свои дома.
- Они вряд ли станут, - признал гонец.
- Вот и хорошо, тем лучше. Теперь иди.
Кивнув, парень умчался вниз по улице. Квиберн некоторое время стоял на широком деревянном крыльце, глядя на безмятежно накатывающее на берег море. Сейчас в городе наверняка творилась паника. Люди станут метаться от дома к дому, передавать тревожные вести, пересказывать друг другу невероятную историю, которая уже к вечеру обрастёт новыми кошмарными подробностями, которые дорисует охваченное страхом воображение. Соседи и родственники, дети и матери, мужья и жёны. Он закрыл глаза, думая о том, как огородить от этого Серсею.
Конечно, пока положение не такое бедственное, и могло статься, это действительно просто совпадение, и какой-нибудь особо крупный кит напал на корабль. Кто знает? Однако люди, которые имеют дела с иббенийскими китобоями и сами являются этими китобоями, вряд ли стали бы так пугаться. В любом случае, требовалось тщательно изучить случившееся. Посмотреть, в конце концов, на останки корабля и поговорить с теми, кто стал свидетелями кошмарного явления из моря.
На самом деле, Квиберн уже видел это - не в действительности, но видел. Когда шагнул в пламя. Оставшись совершенно один, он долго бродил по странному дому с искажённой перспективой, которая совсем не желала считаться с земными законами. Ни Томаса, вынудившего его прыгнуть в огненную пасть, ни тех, кто был тогда с ним... никого не оказалось. Хотя Квиберн чувствовал - знал - они где-то поблизости.
Смотрят на что-то, ныне недоступное для него самого. Он же - лишь ключ к их видениям. А этот дом смерти, как и прежде, был хорошо ему знаком.
Квиберн двигался вперёд, спускаясь по лестнице, но оказываясь этажом выше, он поворачивал направо, но обнаруживал себя в пыльном, тёмном подвале... Дом был серым, и свет был серым, и под ноги ему бросалась его собственная, серая же тень. За каждой из дверей слышался слабый, приглушённый стон, свидетельствующий о бесконечной муке и молящий о помощи.
Стены пропитывал смрадный запах смерти. Где-то там ревело, обезумев, море, выбрасывая на берег распухшие тела утопленников, оплетённые тиной, за ними тянулись, как невероятные руки, толстые чудовищные щупальца.
Предзнаменование, вот что это было. Квиберн сразу же вспомнил небольшую деревушку, в которой родился и провёл детство. Ту, которую давным-давно сожгли недобитки, оставшиеся после войны Девятигрошовых королей. Затерянная в Речных землях, она стояла, окружённая водой и плодородными полями. На самой окраине деревни находился небольшой, похожий на сарай острог, где порой запирали самых рьяных нарушителей спокойствия. Над этим острогом высился колокол, который звонил в случае пожара, половодья или приближения вооружённого отряда. И те, кому не посчастливилось сидеть тогда остроге, слушали эти удары, звеневшие прямо над их головами.
Ответственный за это молотил в колокол с такой силой, словно в порыве ярости убивал свою непутёвую жену, спалившую обед.
И там же, в этом наполненном серостью мире, слышался далёкий, приглушённый бой похожих колоколов. Траурный, муторный, скорбный. Рыдающий крик над бездной. Колокола захлёбывались, упиваясь горем, которое несли слышащим их людям.
- Чудовища! Чудовища! - надрывались они, и сердце трепетало в ужасе. Бом, бом, бом. Всё громче и громче, возносясь ввысь, взывая о помощи мёртвых богов. Устремляясь к чёрному солнцу и чёрной луне.
Квиберн открыл глаза, стряхивая с себя воспоминания, и осмелился поднять взгляд на уже настоящее небо, сейчас простиравшееся над ним. Оно казалось наскоро вылепленным из глины. Серой и сырой.