Пролог
Бруно привезли рабом в Новый Гис, когда ему исполнилось четырнадцать. Отец, вместе с которым его и пленили, оказался продан одному из Великих Господ из Залива Работорговцев, Бруно же было суждено жить на острове в Заливе Скорби, в основном занимаясь уходом за слонами - то выгребая за ними дерьмо, то омывая их огромные туши.
Это были ценные слоны, боевые слоны. И каждый из них стоил в сотню раз больше, чем жизнь раба Бруно - по крайней мере, об этому ему время от времени напоминали. Порой надсмотрщики охаживали Бруно палкой или плетью, но тот никогда не жаловался, не молил о пощаде и не оказывал сопротивления - несмотря на то, что обладал воистину внушающими трепет габаритами, нрава он был кроткого.
За покладистый характер и очевидное слабоумие следовало благодарить отца Бруно, любившего поколачивать сына. Особенно часто это случалось, когда у него - сейчас Бруно уже и не мог припомнить имя человека, чьё семя дало ему жизнь, - было похмелье.
И всё изменилось к худшему, когда не стало матери. Та подхватила какую-то ужасную болезнь, симптомами напоминавшую зимнюю горячку, и, прометавшись на пропитанных кровавым потом простынях, сгорела через четыре дня - местный мейстер ничем не смог ни облегчить её страдания, ни отдалить уход в чертоги Неведомого.
- Стоит доложить об этом лорду Герольду Графтону, - хмуро бормотал мейстер, озабоченно качая головой. Все знали, что могло значить начало эпидемии: порт придётся закрыть, в конце концов, именно портовые города сильнее прочих страдали от болезней. И первыми жертвами их становились моряки, портовые шлюхи, паромщики и торговцы рыбой.
Тревога, впрочем, оказалась ложной: кроме матери Бруно, никто больше не умер от этой хвори. Легче от этого самому Бруно не становилось: он горько плакал, а отец пил практически беспробудно. И, стоило ему немного прийти в себя, тут же принимался за побои, выливая на голову сына проклятия, которые на самом деле были адресованы в большей степени королю, лордам, их жёнам и детям и всему этому миру, катись он в седьмое пекло.
Бруно старался не издавать ни звука, зная, что его крики и слёзы лишь ещё больше распаляют отца. Порой это стоило ему прокушенной губы. Для восьмилетнего мальчика он обладал удивительной силой духа - и на деле был умён не по годам, особенно если речь идёт о сыне рыбака, отродясь не державшего в руках книги и не знавшего грамоты.
Родился он и жил в Чаячьем городе, самом крупном городе Долины Аррен, и с детства привык к запаху моря и свежих морепродуктов, которыми полнились сети его отца. Семье их принадлежала небольшая лодка - единственное, однако надёжное средство заработка. У отца Бруно было несколько подчинённых, которые всегда отправлялись на ловлю рыбы и прочей морской живности вместе с ним. Они получали небольшой процент от проданного улова и оставались вполне довольны своей жизнью. На их загоревших, огрубевших от солёной морской воды лицах часто можно было заметить улыбки. И уже не имело значения, что искренняя улыбка нисколько не скрывала их дурные зубы.
- В Чаячьем городе девушка ждёт, хей-хо, хей-хо! - любили напевать за работой рыбаки. - Жди и надейся, твой милый придёт, хей-хо, хей-хо! - звук поднимался над скрипучей деревянной пристанью. - За годы разлуки любовь наградит, хей-хо, хей-хо! - крабы, летучая рыба, форель, осьминоги и другие морские гады, названий которых Бруно не успел запомнить, всё ещё продолжали шевелиться, когда рыбаки принимались их потрошить.
И песня их лилась над просторами Узкого моря.
- За годы разлуки любовь наградит, хей-хо, хей-хо!
Однако Бруно был по большей части равнодушен к ремеслу отца, его куда больше интересовало изучение той живности, что населяла море и которую отец постоянно приносил в дом. Однажды, застав его за тщательным изучением внутренностей лосося, отец привычно пришёл в неописуемую ярость, словно Бруно занимался чем-то непристойным.
Бруно зачаровано слушал рассказы мейстеров из Староместа, что посещали Чаячий город, иногда ему удавалось раз-другой задавать вопросы об устройстве мира и местному мейстеру - тот всегда был терпелив и снисходителен. Как-то Бруно даже повезло раздобыть пару книг - он выторговал их у какого-то проходимца на рынке, обменяв на жемчужину, найденную в раковине одного из моллюсков. За тот случай отец хорошенько намял ему бока и пинками загнал в сарай, на сутки оставив без еды.
- Мы могли бы целую луну жить на эти деньги! - приговаривал он. - Тот грязный ублюдок здорово надул тебя, так что прежде всего тебе стоит научиться счёту, тупица!
Та пара злосчастных книг, конечно, отправилась в печь. Бруно оплакивал их, потому что, пусть не умел толком ни читать, ни писать, всё же надеялся с чего-то начать.
- Раз ты полагаешь себя таким грамотеем, хотя на деле не умнее той рыбы, что я привожу на берег, - злобно сверкая глазами, приговаривал отец, - попробуй-ка питаться хотя бы один день лишь плодами своего небольшого умишки, маленький кусок дерьма.
После подобных случаев к Бруно всегда приходила мать, чтобы тайком накормить его. Это тоже могло разгневать отца, однако она его, похоже, не боялась. Мать всегда утешала его и любила рассказывать, что Бруно родился в тот самый год и день, когда на землю очередной раз упала звезда.
- Я увидела как она скатилась вниз и рухнула где-то в Лунных горах, - уверяла мать, - тогда же ты решил выйти из моей утробы, именно в тот самый момент.
- Это правда? - порой недоверчиво переспрашивал Бруно.
- Чистая правда! Звёздный металл крепок как валирийская сталь, а значит и ты у меня вырастешь таким же крепким, - добавляла она, улыбаясь и легонько щёлкала Бруно по носу, вызывая и у него ответную улыбку на мокром от слёз лице.
Он каждый раз слушал историю, завороженный великим таинством небес, представляя себе разгневанных богов, решивших сбросить на землю одно из своих бессмертных творений.
- Ты умный и хороший мальчик, Бруно, - приговаривала мать, гладила его по голове. В глубинах памяти Бруно до сих пор хранил её полный скорби голос и нежные прикосновения. - Возможно, когда-нибудь ты и в самом деле окажешься в Палате Грамотеев.
Но этому так и не суждено было сбыться: вскоре мать забрал к себе Неведомый, и Бруно остался один на один с отцом, который больше не желал церемониться с неуважающим его дело сыном. Бруно же старался не заикаться о своих намерениях, ему тогда было уже почти десять, но он прекрасно знал, что перечить отцу нельзя. И всё-таки допустил непоправимую ошибку.
Солнце уже почти стояло в зените, и отец успел распродать почти весь свой улов. День выдался на удивление удачным, и Бруно счёл это подходящим моментом, чтобы вновь заговорить с отцом о Цитадели: ему казалось, что в кои-то веки тот пребывает в добром расположении духа. Впервые со дня смерти матери.
Но стоило ему лишь завести об этом разговор, как отец вновь пришёл в неописуемую и необъяснимую, и от того ещё более жуткую ярость.
- Сколько раз я велел тебе даже не заикаться о таких глупостях, неблагодарный маленький ублюдок! Сейчас я научу тебя настоящей житейской премудрости, - пообещал Бруно отец, нещадно колотя его. Но в тот раз и этого ему показалось мало: он потащил Бруно вверх по небольшой прохудившейся лестнице, скрипящей под ногами, а после с диким грохотом сбросил Бруно с самой верхней ступени.
Особой боли не было, хотя одна из рук Бруно тогда хрустнула, как сломанная ветка, а после послышался и хруст где-то в голове, после чего весь мир начал словно отдаляться. Разъярённый голос отца звучал из далёкой безвестности, растворялся в нарастающем гуле и темноте.
Она была окрашена красным.
Мрак плотной пеленой заволакивал сознание, но даже это не остановило горького обезумевшего пьяницу, в коего превратился его отец: он подхватил обмякшее на полу бессознательное тело Бруно и сбросил его с лестницы вновь, на сей раз сломав Бруно два ребра. Но тот уже не чувствовал никакой боли, пребывая за границами реальности.
Почти месяц Бруно провёл без сознания, прикованный к постели, а когда очнулся, то ничего уже не мог запомнить как следует. Разум его после случившегося обратился в зыбкий язычок пламени маленькой свечи, что горел в море окружающей его тьмы неизвестности. Казалось, достаточно одного дуновения, чтобы он окончательно угас.
На память о случившемся на лбу Бруно осталась приличных размеров вмятина, сломанные рёбра и рука беспокоили его периодическими болями ещё пару лет, однако... разум так и не вернулся к нему. Разумеется, для тугодума, почти дурачка, в которого превратился Бруно, путь в Цитадель был закрыт. Ему с трудом давалось сложение двух единиц, что уж говорить обо всём остальном.
Пожалуй, лучшим исходом для Бруно была бы смерть, по крайней мере, так полагали все, кто был прежде знаком со смышлёным любопытным мальчишкой, а теперь глядели в полупустые глаза идиота. Сам Бруно не задумывался о таких сложных вещах, у него осталась одна работа: помогать отцу, и он делал это едва ли не с радостью, потому что любил быть полезным. Рос он, несмотря на травму, крепким и сильным, в свои двенадцать уже мог сравниться ростом и шириной плеч с подростками, что были года на четыре его старше.
- Да, сын мой не особенно сообразительный, - говорил иногда его отец, на людях тот всегда казался весьма положительным и даже добрым человеком, а травму Бруно объяснил его же неуклюжестью при спуске с лестницы, - зато работает за двоих.
- Здоровенным же он станет как только окончательно возмужает, - любили отмечать почти все, разглядывая Бруно с ног до головы.
Бруно глупо улыбался. Хотя порой случились ночи - очень дурные ночи - когда он принимался жалобно плакать, вжимая лицо в замызганную подушку, пачкая её новыми соплями, чтобы отец ничего не услышал. Бруно было неведомо, по кому или по чему он льёт эти горькие слёзы, но в такие минуты всё его существо охватывала неодолимая, бесконечная и глубокая как море печаль.
День, когда его с отцом и всех, кто был с ними тогда на лодке, схватили работорговцы обещал быть отличным - почти как тот, в который Бруно упал с лестницы, навсегда став дураком. Рыбаки то и дело вытаскивали полные сети, чайки и альбатросы с жадными криками кружили над головами, надеясь поживиться принадлежащей людям добычей.
- В Чаячьем городе девушка ждёт, хей-хо, хей-хо! - пели рыбаки свою любимую песню.
Корабль на горизонте первоначально не вызвал никакого беспокойства - всем казалось, что он просто идёт в сторону Чаячьего города, в порт, поскольку всё указывало на торговцев пряностями и шелками из Эссоса. Одного не учёл тогда отец Бруно, что был главным на лодке: в погоне за хорошим уловом они ушли слишком далеко в Узкое море, где никто не мог им помочь или защитить.
- Жди и надейся, твой милый придёт, хей-хо, хей-хо!
Когда же команда осознала, что судно принадлежит работорговцам, деваться было уже некуда. Во время попытки сопротивления погибли двое, ещё один рыбак умирал на залитых кровью и морской водой досках, пытаясь запихнуть в распоротое брюхо петли вываливающихся из него кишок. От его стонов Бруно пробирала дрожь, и он испытал облегчение, когда один из людей, говорящих на странном языке, отрубил бедняге голову, оборвав его страдания.
Густая солёная кровь растекалась по палубе, мешаясь с такой же солёной как слёзы водой.
- За годы разлуки любовь наградит, хей-хо, хей-хо!
Песня, конечно, больше уже не разливалась над простором, наполняя ветром паруса и даря ощущение свободы. И всё же Бруно овладело странное, какое-то совершенно нелепое чувство радости, когда он посмотрел на окровавленное и опухшее от побоев лицо отца. Он не хотел улыбаться, даже не заметил, как такое произошло, однако на губах его появился - против его собственной воли - невесёлый и даже мстительный оскал.
Бруно поймал взгляд отца - полный отчаяния и боли - и оскал стал ещё шире. Конечно, он был идиотом, но даже ему было понятно, что все они попали в большую беду, схватившие их люди - плохие, однако даже это не смогло заглушить в его мощной, совсем как у взрослого мужчины, груди жгучего и одновременно необъяснимо радостного чувства при виде избитого отца.
Корабль работорговцев, доставивший их в Эссос - последнее место, где они виделись.
Теперь Бруно уже десять лет как пребывал в Новом Гисе, то и дело напевая песенки, услышанные из-за дверей таверн, куда рабам был вход заказан. Но и на это он не жаловался. Иногда - тоже бессознательно - он принимался насвистывать песню про девушку, ждущую возлюбленного в Чаячьем городе, хотя на самом деле толком не помнил ни слов, ни самого города.
За годы разлуки любовь наградит.
Бруно вырос крепким и высоким мужчиной, и, если кто не догадывался о его кротком доброжелательном нраве, то обычно не рисковал с ним связываться. Все знали, что Бруно был дурачком, однако не все сразу понимали, что кулаки тот в ход практически не пускает, а всю дарованную ему богами силу использует только для работы на хозяина.
Сам же хозяин, как ни странно, был благосклонен к глуповатому здоровяку, несмотря на то, что мог всыпать плетей и наказать, а то и очередной раз напомнить Бруно о том, какой же он идиот. И всё же порой он освобождал его от работы на целый день, мог накормить досыта едой со своего стола - свежая конина и хорошо прожаренная собачатина, кои были в почёте в Новом Гисе. Несколько раз он даже дарил Бруно новую, крепкую и добротную, одежду, сшитую в точности по его меркам.
Это всегда вызывало у Бруно бурную радость, потому хозяина он любил искренне, глядя на него с преданностью огромной собаки. Пожалуй, хозяин нравился Бруно куда больше, чем прежде нравился отец. Хотя лицо того, как и имя, практически стёрлось из памяти.
Всё, что происходило до и после падения с лестницы, постепенно стало частью того самого океана темноты.
Впрочем, Бруно удалось худо-бедно выучить некоторые слова на гискарском - достаточное количество, чтобы понимать, чего от него хотят и отвечать на простые вопросы.
За слонами Бруно ухаживал вместе с двумя другими рабами. Звали их, кажется, Никхил и Рукхил, они были братьями-близнецами, привезёнными откуда-то из Вольных городов. Бруно вечно забывал их имена и путал между собой, что каждый раз становилось причиной их смеха.
Да и в целом Бруно - точнее, его короткий ум - частенько давал им повод для веселья. Бруно постоянно что-то путал и забывал, не мог без запинки произнести предложение длиннее трёх слов, и единственное, что как следует было вбито в его голову, так это выполнение собственной работы. К тому же, Бруно любил слонов, за которыми ему приходилось ухаживать. И его малосодержательные беседы, которые он подчас пытался завести со своими подопечными, тоже вызывали у близнецов смех.
- Ну что ж, кажется, это единственные живые существа, с которыми Бруно может общаться на равных, - фыркал Никхил, глядя как мягко Бруно поглаживает одну из слоних и что-то ей говорит, сохраняя на лице привычную глупую улыбку. - И всё-таки, как он вымахал таким здоровенным...
- Видать, боги наделили его всем остальным, забрав отсюда почти всё, - отвечал тогда Рукхил, постукивая себя пальцем по лбу в том месте, где на голове Бруно виднелась вмятина.
Никхил хихикал, а Бруно, даже услышав подобный разговор, только и мог, что мягко улыбаться, не испытывая гнева. Он давно уже привык, да и братьев тоже считал своими друзьями.
И уж точно Бруно никак не мог предположить, что настанет то злосчастное утро, когда его привычная жизнь оборвётся подобно протянутому над бездной канату.
*************
По заведённой привычке он пришёл к слонам перед самым рассветом, чтобы выгрести кучи навоза и покормить их. Сразу заметил, что животные очевидно чем-то взволнованы. Ни ласковые слова, ни угощение не могли их успокоить. Бруно нахмурился, думая лишь о том, что слоны могли заболеть.
Это была беда, большая беда! Настоящее горе - не только для хозяина, но и для самого Бруно, искренне привязанного к этим огромным тёплым животным с умными глазами.
Однако он даже не успел как следует испугаться, когда разум его озарила яркая вспышка. Она походила на ослепительную молнию, прошившую всё его существо. Боль разом пронзила тело, отдалась в каждой мышце, в каждом даже самом потаённом уголке, заставив Бруно коротко вскрикнуть - в большей степени от неожиданности.
Колени, разом ослабнув, подкосились, и Бруно рухнул на сухую солому, зарываясь в неё дрожащими пальцами и шумно дыша открытым ртом подобно пробежавшей большое расстояние собаке. В горле судорожно стучало сердце, перед глазами расплывались красные круги. До слуха его донёсся мерный, низкий и вибрирующий, ни с чем не сравнимый гул, который начинал постепенно нарастать.
Гул, рождённый недрами вселенной, самими звёздами, был красным.
В этом гуле Бруно угадывал смутный, леденящий душу вкрадчивый шёпот. И колокола - о, траурный набат огромных колоколов, набирающий мощь!
Подвывая от боли и страха, не в силах подняться, Бруно сквозь полумрак пополз к сереющему впереди квадрату распахнутой двери. Зубы стучал друг о друга так сильно, что грозились раскрошиться, тело то и дело прошивала дрожь, мерзко отдаваясь где-то между лопаток.
- Помогите... помогите... мама... - сипел он, уже оказавшись у выхода. Сейчас он ощущал, что под его руками дрожит даже земля. С большим трудом подняв голову, Бруно толком ничего не смог разглядеть, кроме красноватой полоски где-то на западе, которая, впрочем, стремительно увеличивалась, расползаясь по небосклону.
- Бруно! - над головой прогремел обеспокоенный, не менее испуганный голос лысого надсмотрщика. Бруно попытался ответить, но из горла вырвался только болезненный хрип. Он даже толком не расслышал, что ему говорят - гул нарастал, бой колоколов казался нестерпимым, а голоса, звучащие в нём, заполняли собой всё.
Теперь он различал их, однако язык, на котором они взывали к нему, был жутким и древним - древнее, чем сама вселенная.
Неужели никто, кроме него, не слышал этой кошмарной какофонии, порождённой не иначе как самой глубокой из преисподен?
Земля под ногами вновь задрожала, словно смертельно больная, охваченная лихорадкой.
«Мама», - мысль в голове вспыхнула и тут же угасла. Из горла вырвался звук, похожий на судорожное сухое рыдание.
- Бруно! Вставай немедленно! - его грубо потянули вверх, ухватив чуть повыше локтя, но Бруно только невнятно стонал, будучи не в силах совладать с собственным телом, а надсмотрщик оказался слишком слаб, чтобы поднять на ноги такого здоровяка.
- Мама... - наконец едва слышно выдавил Бруно на общем языке, словно пытаясь кого-то предостеречь. - Она...
- Что ты там бормочешь?! Вставай, я сказал! - вышел из себя и без того перепуганный, покрытый холодной испариной надсмотрщик, встряхнул Бруно, но тот с неожиданно громким воем сам подскочил на ноги, рванулся из чужих рук и ринулся вниз по улице, оглашая ужасающими возгласами окрестности.
Со стороны Залива Скорби поднялась внушительная волна, с грохотом обрушившись на пристань, снеся на своём пути стоящие у причалов лодки и судёнышки поменьше. Некоторые из хлипких рыбацких построек оказались разбиты в щепки.
Земля продолжала содрогаться, толчки раздавались откуда из глубины, словно кто-то каждый раз ударял по тверди огромным кулаком, желая выбраться наружу. Зловещий красный свет залил уже половину неба, становясь всё ярче. На востоке же, несмотря на рассвет, казалось, царила тьма.
- Это Валирия! - раздался чей-то полный суеверного, нечеловеческого ужаса крик. - Валирия!
Пусть старая Валирия и находилась на приличном расстоянии, по ту сторону Залива Скорби, одно оставалось несомненно - там происходило нечто ужасное, не оставляющее никакого шанса на спасение любому, кто окажется в эпицентре бедствия.
Далёкий и низкий, похожий на гром, рокот, волнами прокатился по застывшему воздуху. Словно нечто протяжно ухнуло и гневно выдохнуло, наконец, найдя выход на поверхность.
В невидимом никем дверном проёме, существовавшем лишь в воображении умалишённого, появилась небольшая щёлочка.
Она была красной.
Бруно не понимал, что происходит, не разбирал, о чём кричат окружавшие его люди - несмотря на столь ранний час, большинство жителей Нового Гиса выскакивали из домов, в священном ужасе глядя на кровавый свет, заливающий небо.
Восток всё ещё казался чёрным. Запад же был охвачен красным.
И Бруно показалось, что наконец та дверь, столь много лет остававшаяся запертой в его покалеченном, почти угасшем разуме, с треском сорвалась с проржавевших петель, выбитая сильнейшим порывом ветра. Ветер этот нёс с собой затхлый запах вековечной тьмы. Тело вновь прошила невероятная боль - но Бруно не упал, лишь пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие.
Дверь тоже оказалась красной.
- Ты сила, что дала жизнь всему живому! Великая Мать! - неожиданно крикнул Бруно, да так громко, что голосовые связки уцелели лишь чудом. Несколько человек растерянно оглянулись в сторону огромного раба, походившего на сумасшедшего: волосы растрёпаны, перепачканное лицо исказилось в безумной гримасе, глаза неистово сверкали, из носа и уголков рта стекали тонкие струйки крови.
Красной.
Прежде Бруно с трудом давалось связать между собой несколько слов, однако теперь он заговорил на высоком валирийском, которого, очевидно, никак не мог знать. Он по-прежнему стремительно летел вниз по улице, не обращая внимания на нескольких вооружённых легионеров, пустившихся следом за ним с целью остановить разбушевавшегося раба, он бежал, воздев руки к небу, словно взывая к богам, бежал навстречу красному свету, и густым, полным неведомой силы голосом продолжал кричать.
Слова, исторгавшиеся из его горла, звучали как молитва. Он ощущал невероятную мощь, разом полнившую все члены, всё его существо. Мощь, способная передвигать горы и сокрушать твердыни, низвергать в пропасть забвения сильных мира сего и обращать их величие в прах. Сила, движущая звёзды и вселенную, суть которой не способен был вместить в себе ни один человек.
- От дочерей и сыновей твоих рождены были племена, и от внуков твоих - народы! И сами боги, и сущее всё исторгла вечная утроба твоя!
Сознание обратилось в настоящий вихрь, образы смешались в нечто невообразимое, вспыхивали и гасли, словно сгорающие дотла звёзды. Сердце продолжало колотиться как бешеное. Наконец Бруно рухнул на колени, из его пылающих огнём безумия глаз градом катились слёзы, смешанные с кровью.
- Имя тебе - Мать, Великая Мать, и святым наречено оно, и вовеки благословенно будет!
Наконец он умолк, и мир вокруг него тоже, казалось, залила мёртвая тишина. Замолчали даже кошмарные колокола самой преисподней, сводившие его с ума. Но шёпот, походивший теперь на страшную забытую песнь, - тот всё ещё слышался на самом краю сознания. Из провала двери тянуло могильным холодом.
Она красная.
Его искажённый взгляд, проникающий сейчас, казалось, сквозь все незримые пласты бытия, устремился на смутный образ, стоящий на пороге. Размытая фигура протянула к нему руку, по коже - если сие было кожей в человеческом понимании - пробегали лиловые вспышки молний.
- Бруно, - ласково обратилась она к нему, и голос этот был столь мощен, что Бруно заскулил от боли. Кровь теперь хлынула из его ушей, стекая по мускулистой напряжённой шее. - Подай мне руку, милый.
Бруно замычал, разом растеряв все слова, позабыв все языки человеческие. Существо, обращавшееся к нему, казалось, лишь подражает голосу его собственной матери, оно произносило слова так, словно только научилось это делать.
- Не надо, о, мама, я буду хорошим... - пытался сказать он, но вместо слов с губ слетало нечто нечленораздельное. Он скулил как собака, которую пнули тяжёлым сапогом.
- Конечно, милый, - согласилась она. - Ты будешь очень хорошим, сынок. Ты, рождённый под знаком падающей звезды. Стань одним из моих ключей, Бруно, - попросила она. - Дай мне руку.
Бруно посмотрел на неё, и робко потянулся навстречу, несмотря на овладевший им смертельный страх. Чужая, раскалённая как печь ладонь коснулась его пальцев.
Она была красной.
Разум Бруно, все эти годы походивший на огонёк тлеющей свечи и беззащитный перед напирающей на него силой, на несколько мгновений обратился в огромный пылающий шар солнца, разогнал сумрак, открыв ему истинную суть мира, всего, что прежде было, есть и пребудет вовеки. Прошлое и будущее, всё сокрытое в глубине и таящееся среди звёзд.
Он был всем - и везде.
И он был красным.
Резко дёрнувшись назад, он беззвучно закричал, из горла вырвался хрип, кровь выплеснулась на подбородок и грудь. А потом его тут же вырвало - собственными дымящимися и кипящими внутренностями.
Глаза изнутри заволакивал дым, ослепляя Бруно, кровь теперь сочилась из каждой поры его тела.
Бруно рухнул на землю замертво, продолжая истекать кровью и дымиться. Однако главной причиной смерти его стал не огонь: он был не в силах выдержать открывшейся истины, слишком глубокой и страшной для неокрепшего разума. Сознание сорвалось в бездну небытия, соскользнуло во тьму подобно упавшей звезде, под знаком коей он был некогда рождён.
Слёзы стояли в уже ничего не видящих, подёрнутых дымкой глазах, тускло отражая красный цвет неба.
Небольшой остров очередной раз содрогнулся, да так сильно, что по земле зазмеились широкие трещины, несколько небольших каменных пирамид покосились с протяжным болезненным стоном, грозясь придавить стоящих внизу людей. Тяжёлые высокие статуи, изображающие гискарских гарпий, в бессилии падали вниз, сверженные со своих пьедесталов.
Волны Залива Скорби вновь и вновь накатывали на берег, затягивая в пучину всё, что попадалось на пути. Гневно и протяжно выл ветер, нёсший в себе жаркое дыхание огня и хлопья пепла со стороны Валирии.
Одна из расщелин в земле резко раздалась в стороны, обращаясь настоящей пропастью, оглушительный треск заглушил даже человеческие крики, грохот воды и вой ветра. Из этой расщелины вырвался мощный фонтан чёрной маслянистой жижи. Она заливала улицы, стекала в залив, покрывая его переливающейся разными цветами плёнкой.
Люди кричали и метались, ища спасения, коего не было. Упавшие и не успевшие погаснуть факелы, разом воспламеняли жуткий чёрный поток. Горела даже вода, внушая тем суеверный ужас. Зловещие фонтаны продолжали вырываться из земных недр под огромным напором.
Ещё несколько мощных толчков, сокрушающих всё на своём пути, - и остров Новый Гис, как казалось, в одно устрашающее мгновение раскололся на куски, сбрасывая в пылающую пучину вод потомков Гискарской Империи, последних истинных сынов гарпии.
О Валирия! Сколь велик твой гнев и сколь бесконечна ярость! С пеплом и серой ты смешала старых врагов своих, и потомков их, и земли их!
Безудержная древняя сила бушевала, хохотала, била в огромные божественные барабаны, звенела во все колокола, врываясь в мир.
Рассвет продолжал яростно разгораться на западе. Над старой Валирией восходило своё, красное, солнце.