Пролог
«Пантеон включает в себя двух богов-творцов Тоота и Таю, их первых детей Имрэну, Ирану и Ирсед, а также десять высших богов – Андроха, Ханон, Дайна, Лема, Атк, Ифа, Ша, Решефа, двойняшки Сетрас* и Сивильда*. *изгнанные».
Книга «Наиль» Предисловие «О богах и божественном».
Нирмин
Нирмин, шоркая босыми ногами по полу, волочила тяжелое ядро, спаянное с кандалами. Все для того, чтобы добраться до своих прекрасных, расписанных вручную шкатулок с сокровищами. Сквозь широкое, решетчатое окно комнаты – вечной клетке, пробирались самые невообразимые звуки. Оставалось только гадать природу их происхождения, ведь за пределы комнатушки ей не выбраться. Часто, она умело игнорировала шум, постоянно напевая под нос или кривя рожи собственному отражению в зеркальных стенах. Но не сегодня.
Что-то произошло.
Проснувшись рано утром, когда арании*-надзиратели спали, она стала прислушиваться. В воздухе витали изменения, оставалось лишь размышлять какие.
Тонкие руки с длинными пальцами опустили шкатулку на край стола.
Нирмин выдохнула и потуже завязала крупные кудри темных, длинных волос. Когда тяжелая коса хлестнула по пяткам, она нахмурилась. Она и не помнила, когда последний раз подстригала их. Возможно, лет пятьдесят назад, а может и того больше. Мать не разрешала держать к комнате острые предметы, но совсем не потому, что переживала о ее безопасности. Это нисколечко не заботила бессердечную женщину. В конце концов та божественная часть, смешанная с фэвенской не давала ни стареть, ни умирать. Нирмин была пожизненно заключена в зеркальной клетке с сотнями сердец, что так бережно охраняла.
Когда из-под кучи бумаг рядом со столом высунулась рыжая мордочка, она хихикнула, завидя сонные глаза своей спутницы. Вишня – маленькая четырехглазая лиса, посмотрела на Нирмин, привыкая к приглушенному свету, после фыркнула, и юркнула обратно в гору смятой бумаги, испачканной чернильными буквами.
— Хотя бы у одной из нас здоровый сон, — откашлявшись после долгого молчания, проговорила Нирмин. После многочасового молчания голос был хриплым, а в горле пересохло. Отчего-то эта мысль насмешила ее, и та хихикнула, словно придумала самую смешную шутку.
Весь день, ветер приносил Нирмин перешептывания араний и тех немногих слуг, что мать держала здесь внизу, для своего удобства. Что-то происходило, вот только сидя в своей башне на самом верху каменного замка, она оставалась в неведении. Мало кто знал о ее существовании, разве что, за исключением Брэнога – маминого доверенного лица, и нянек: Дюраны и Адиль. Но последние мертвы, и Нирмин все еще чувствовала себя причастной к их смерти. Дверь клетки запиралась снаружи. Никто не мог помочь. Еще был друг, но всего один, но о нем даже думать боялась. Шпионы матери повсюду. И она до сих пор не знала обо всех существах, подчинявшихся ней.
Нирмин подошла к огромному стеллажу, закрывающему всю северную часть круглого зала, и подвинула деревянную лестницу к себе. Та и звука не издала. Следующий этап — залезть в кандалах выше. Обычно, если забираться на самый верх, на это уходило много сил и энергии. Поднимать тяжелое ядро было тем еще испытанием. Работай крылья, ей и вовсе не приходилось бы принимать столько усилий. Но они — дефектный инструмент на слабом теле. Ох, как она завидовала тем, у кого они работают. Может так появился бы шанс выбраться из своей конуры.
Нирмин мечтала увидеть солнца, свет которых никогда не доходил до подземного замка, хотела ощутить на своей белой коже освежающий ветер, рождаемый в Империи Ветра, почувствовать руками снег Эларона, поплавать в озере Сихем, ощутив своими радущными крыльями тепло воды. Но ничего из своего объемного списка желаний выполнить не могла. И каждый раз, думая об этом, только расстраивалась.
Она осмотрела комнату, в которой томилась сто, а может и больше лет и, засунув шкатулку подмышку, поднялась на первую ступеньку. Цепи звякнули, Вишня выпрыгнула из своего укрытия и переместилась на гору матрацев, чтобы лучше увидеть, если хозяйка снова свалится.
Помимо стеллажа с сотней маленьких шкатулок Нирмин принадлежал шкаф с бесчисленным множеством одежд, в которые она любила наряжаться, и множество книг. Они занимали каждый свободный дюйм, выстроившись башенками и закрывая зеркала, из которых состояли и стены, и потолок. Посреди комнаты жил стол, заваленный разнообразными чертежами, бумагами, письменными принадлежностями, пигментами для рисования и всевозможной ерундой. Среди этой суматохи она чувствовала себя драконихой, что сторожит сокровища в своем безопасном логове.
В книгах, что Нирмин так много читала, драконов тоже держали на цепи.
«— Они звенят, они звенят, они стучат, они стучат. Тук, тук, тук, тук!» — шептало отражение в зеркалах.
Добравшись до нужной секции, она положила шкатулку и выдохнула, уловив в зеркале свое отражение. Зрачки обрамляла яркая красная радужка. Единственная видимая часть того, кем Нирмин являлась на самом деле. И еще одна угнетающая, но неисправимая вещь.
Нирмин поежилась и стала спускаться, чередуя ступеньки, чтобы не упасть. Не хватало еще поднять грохот. Сразу набегут арании, а от вида этих восьминогих существ пробирает дрожь.
Стоило ногам очутиться на полу, как она выдохнула и отодвинула лестницу, осмотрев свои сокровища. Стеллаж насчитывал двести девяносто восемь шкатулок, в которых хранилось двести сорок три бьющихся, полных жизни сердца. Девушка пересчитывала и чистила их каждый четвёртый день. Обычно, это занимало целые сутки, но заняться все равно было нечем.
Сердцам нравились ее руки, в них они ощущали себя в безопасности. По крайней, до тех пор, пока у матери было хорошее настроение и никто ее не раздражал. В такие дни она требовала сердце какого-нибудь невинного фэвен. Иногда Нирмин заранее тщетно умоляла не трогать беднягу, но мать никогда не слушала, слезы на нее не действовали. Девушка ненавидела свою беспомощность, а чувство вины за отобранные сердца не давали спать. Ханон посылал ужасные ведения, хотя, казалось-бы должен быть на моей стороне.
Но бесконечный стук успокаивал. Пока матери не было рядом и количество отобранных сердец не менялось, Нирмин могла расслабиться.
Звуки суеты становились громче, подбирался Мрак. Девушка ненавидела то, что за ним следует.
Отбросив ненужные мысли, она опустилась на мягкий стул. Изо дня в день находясь в клетке, единственным развлечением были книги: истории из дальних краев, придуманные миры, в которых герои покидали свои дома, путешествовали в поисках приключений. Все ее передвижения ограничивались круглым залом и прилегающей к ней купальне. А плескаться в чане с горячей водой, почитывая очередную историю, Нирмин любила, почти так же сильно как ежевичные пирожки. Очередная книга поведала об отважной принцессе, за которой охотился злой король. Но она постоянно сбегала от него вместе со своим возлюбленным.
Нирмин вздохнула и захлопнула фолиант на самой пикантной сцене, понимая, что никогда не станет, как героини любимых романов. Все они являлись поистине прекрасными и отважными, а мать говорила, что Нирмин таковой не была. Она частенько называла ее бесполезной трусихой, что суждено до окончания веков просидеть в башне.
«— Потому, что ты чудовище».
Собственный голос эхом разнесся по зеркальной комнате.
Если принцесс спасали принцы от злых чудовищ, то в этой сказке чудовищем была она сама. О никакой толковой принцессе и речи быть не могло.
«— Чудовища сидят в клетках».
— Тук, тук!
«Жалкая. Жалкая и ненужная» — так постоянно говорила мать.
Оставалось только соглашаться. Да и спорить желания не было. Чуть что, мать сразу нацеливалась на сокровища Нирмин и вымещала эту злобу на каком-нибудь бедняге фэвен с большим и здоровым сердцем.
— Нельзя трогать мои сокровища!
Вишня зыркнула на нее.
Сильной, Нирмин написала себя в истории, над которой работала уже несколько месяцев. Героиня книги предстала девушкой-ассасином, охотницей наравне с Чистыми Слезами, свободно путешествующей по выдуманному миру с крылатым принцем Филиппом.
— Филипп мой любимый. Тук, тук!
Он снился ей, казался, вот уже вечность лет: широкоплечий, подтянутый мужчина с потрясающей красоты темно-коричневыми, почти черными глазами и длинными черными волосами. Одна часть головы принца выбрита и обнажает татуировки, уходящие на его руки. Нирмин детально запомнила лицо из сна, а проснувшись, сразу перенесла принца Филиппа на бумагу, не забыв описать все тело в деталях: гладковыбритый подбородок, выпуклые синие, фиолетовые, зеленые вены на жилистых руках, переплетающиеся с вытатуированными перьями, вкрапления золота в черных глазах и густые ресницы, что обрамляли их.
Девушка часто представляя принца Филиппа рядом: их несостоявшиеся долгие разговоры, фантастические приключения, длительные прогулки на открытом воздухе и балы с танцами, после которых болят ноги. Тогда, воодушевленная фантазией, она выряжалась в свои лучшие платья, затягивала корсет на тонкой талии потуже, выкрашивала пухлые губы в алый и кружилась в танце настолько, насколько позволяли кандалы и захламленное пространство.
«— А Филипп все это время держал бы тебя», — с хихиканьем ответило отражение в зеркале.
В своей выдуманной истории она побеждала злую ведьму, а в жизни – трусила лишний даже открыть рот.
Но, у Нирмин была важная миссия – оберегать сердца, пытаясь хоть как-то сохранить жизнь их хозяевам. И, чаще удавалось.
Она давно перестала сопротивляться матери, делать этого попросту не могла. Да и собственная сила была ничтожно маленькой, в сравнении с могуществом матери и высших богов. Как-то она попыталась взять под контроль приносившую еду аранию, но только заставила ее кровь двигаться медленнее, от чего бедняга упала в обморок. Сколько не пытайся, даже способности с трудом подчинялся ее собственной воли, об остальном и речи быть не могло.
Неумеха.
«— Никчемный дар», — проскандировало отражение.
Нирмин показала ему язык.
— Лучше замолчи. Так, тук, тук!
Мать сказала бы, что это смехотворно. Она всегда называла Нирмин наказанием, и даром. Зависело от настроения.
Девушка частенько задавалась вопросом: раз мать так сильно ее ненавидит, зачем держит рядом? Но каждый раз все сводилось к одному – брат. Не случись с ним беды, мать бы избавилась от Нирмин еще в утробе и без зазрения несуществующей у себя совести.
«— Не сомневайся. Ты ей даже не родная дочь», — противное отражение издевалось.
— Мы – это одно целое. Тук, тук!
Нирмин нахмурилась, пытаясь уловить неровное сердцебиение.
— Тук, тук, тук, тук, тук, тук...
Напрягшись, она сложила руки за спиной, задев блестящие красно-розовые, полупрозрачные крылышки. Ей не нравилось то, насколько сердце ускорилось, но продолжая слушать, девушка все никак не понимала, какое сердце дает сбой, пока не обернулась. Из-за столько резкого движения нога, закованная в ограничитель, заныла. Нирмин бросилась к горе платьев и стала рыться в радуге тряпок, приближаясь к той самой шкатулке, что прятала и бережно хранила.
Сердце, до этого мирно стучащее на бархатной подушечке, ускорило биение, испуская яркий, ослепляющий свет. Девушка смотрела на самое охраняемое в своей коллекции сокровище, не в силах пошевелиться. Она знала, что момент настал и смотрела, как невидимые посторонним черные и золотые нити, окутывают бьющееся сердце, переплетаясь крепкими узлами. Эта благодать, посланная богами, оставляла свой отпечаток, даруя обладателю сердца самый желанный подарок.
— Остается только ждать, — сказала Нирмин собственному отражению.
И была права. Остается только ждать.
Арании (см. глоссарий) — вид пауков-оборотней, обитающих на Лардане.