12.
12.
В следующую субботу начался октябрь. Алиса мне так и не позвонила, поэтому я опять поехал на заброшенный комбинат в туманной надежде вернуться к самому началу и встретить ее в комнате с розовым слоном.
Из-за проблем с деньгами у меня не хватало даже на проезд. Я добрался до станции пешком, а там у турникетов повсюду торчали менты, как будто им больше заняться нечем, кроме как ловить зайцев. В общем, перелезть не было никакой возможности, и мне пришлось спрыгнуть на рельсы и пройти вдоль них по уже кем-то вытоптанным осенним листьям до самой платформы. Только когда сел в электричку, я заметил, что где-то по пути умудрился потерять мобильник - ту единственную ниточку, которая могла привести меня к Алисе в случае чего. Двери закрылись, поезд тронулся, и мне оставалось только ругать себя, никчемного косорукого кретина, за то, что не проверил карманы.
Я приехал на пустырь с небольшим опозданием, поэтому, едва сошел с поезда, сразу рванул на территорию комбината, пролез через дырку в сетчатом заборе, пролетел темный бетонный коридор и прямо так, не вытирая ноги о грязную тряпку, вбежал в комнату с розовым слоном. Было уже десять минут двенадцать или около того, ночь откровений уже началась. Горел фонарь, какая-то девица с глазами на мокром месте прервала свою исповедь, и все уставились на меня. Я сразу начал искать глазами Алису, но ее нигде не было, только розовый слон таращился на меня своими большими и безразличными, подведенными розовым мелком глазами с дальней стены. Внутри у меня все рухнуло, я прошептал, что не буду мешать, и хотел уже уйти, но Первая встала, мертво улыбнулась и усадила меня на свободное место. Она объяснила, что нельзя прерывать ритуал, каждый, вошедший в круг, обязан остаться до самого конца. «К тому же, - сказала она, - я надеюсь уже услышать и твою исповедь». Я потерянно опустился на пол, девчонка продолжила плаксиво говорить, но я ее особо не слушал. Я думал только о том, что Алисы нет со мной рядом.
Потом как-то незаметно очередь дошла до меня, и первая с улыбкой сказала: «Хватит убегать от неизбежного, здесь ты в кругу друзей, не нужно бояться, расскажи, почему ты решил умереть?». А я уже и не был уверен, что вообще когда-то хотел умирать. Я пожал плечами: «Все слишком сложно, я так запутался». «А ты просто попробуй начать, - настаивала Первая, - и тебе станет легче». Тогда я понял, что она от меня не отстанет, и подумал, какого черта, наговорю ей чего-нибудь, чтобы поскорее свалить и пойти искать Алису, если еще не слишком поздно.
Я зажег фонарь на коленях, яркий белый свет неприятно ударил в лицо, и полдюжины призраков повернулись в мою сторону, посмотрели на меня будто бы с пониманием и нежностью. И вдруг, сидя под этими пристальными чуть живыми взглядами, я ощутил пугающее, но извращенно прекрасное чувство сопричастности. Эти мертвецы - такие же одинокие и запутавшиеся, как я сам - они готовы были выслушать меня и попытаться понять. Не притвориться, что понимают, как обычно происходит в семье или с друзьями, а по-настоящему выслушать и понять. Я почувствовал, что каждый из них готов встать на мое место, стать мной. Я был как под гипнозом. Неожиданно для себя самого я поддался этой ритуальной искренности, закрыл глаза и начал говорить. Из меня полились самые темные и далекие мысли, которые словно высветились в ярком свете фонаря. И бледные тени слушали, не осуждая и не прерывая потока, вырывавшегося из глубин моего сознания.
Я рассказывал им о своем одиночестве, которого так боялся и от которого все же был так зависим. Я рассказывал им о своей семье, о друзьях и близких, которых я избегал и которым я не умел показать свою любовь. Я рассказывал им об учебе, о подработках и о том времени, когда играл в группе и мечтал стать рок-звездой - словом, обо всем, к чему я быстро потерял интерес. Я рассказывал им о том, что чувствую себя чужим и посторонним, вечно отдаленным от этого странного окружающего меня мира. Но больше всего прочего я рассказывал им об Алисе. Как будто всякая моя мысль непременно сводилась к ней, и я бродил по замкнутому кругу имени ее. Я с улыбкой говорил о той первой ночи откровений, когда впервые увидел Алису у дальней стены, о том, как она танцевала на пустыре, о том, как стеснялась своей улыбки и прикрывала ее рукой, об этом ее милом «м» и даже о том, как мастурбировал, думая о ее теле. И все эти бледные незнакомцы, у которых проблем, наверно, было побольше моего, все же внимательно слушали все, что я рассказывал им об Алисе и, казалось, даже ни разу не моргнули.
А в конце я не удержался и сказал, обращаясь скорее к самому себе, что больше всего жалею, что отпустил Алису, а теперь не знаю даже, что с ней стало, какие глупости она могла с собой сделать. Я сказал, что мне надо было вцепиться в нее зубами, прижать к себе и никогда уже не отпускать.
На этом я закончил, выключил фонарь, и клуб самоубийц погрузился в темное молчаливое ничто. Когда я озвучил все, что во мне накипело, вывалил из себя всю эту чушь, я с удивлением обнаружил, что мне действительно стало чуть легче. И я был рад, что никто надо мной не посмеялся, хотя мои слова совсем не были похожи на исповедь в грехах, а больше походили на признание в любви.
Спустя несколько секунд один из призраков, парень примерно моего возраста, кашлянул, разрушив тишину, и тихо сказал, что у меня еще остался «шанс все пережить». Он назвал меня самым живым из всех присутствующих. Многие из круга были с ним согласны, их измученные голоса советовали мне не сдаваться, попробовать забыть об Алисе, отпустить ее и начать все с чистого листа. Забыть об Алисе? Жаль, но этого я точно никак не мог. Пока все пытались меня подбодрить, Первая молчала. Она так и не сказала ни слова, но даже в темноте я чувствовал на себе ее пристальный холодный взгляд.
По решению большинства мне не был вынесен приговор, вернее, я был приговорен к жизни, навсегда лишен путевки в вечный кетаминовый сон. После ночи откровений я вышел из подвала клуба самоубийц на свежий воздух и почувствовал себя так, как будто заново родился. И вместе с тем я почувствовал себя совсем стариком. Я вроде застрял где-то на грани, оставаясь чужим для обоих миров: для мира живых я был слишком мертв, для мира призраков я оказался слишком живым.
Я простоял на пустыре несколько минут, просто стоял и смотрел, как в серой рассветной дымке восходит печальное московское солнце, словно его из-за горизонта вытаскивал на небо огромный розовый хобот. Я думал о том, что мне делать дальше и не находил ответа, ходил по бесконечному кругу. В моей живой голове крутились мертвые мысли, и я никак не мог понять, за что же именно мне стоило продолжать бороться, если все, что было мне дорого, возможно, уже мертво? Лежит сейчас оно, мое самое дорогое, в одиноком гробу, обитом белой тканью с черной каймой...
На тонувший в земле бетонный блок рядом со мной села ворона и мерзко завопила над сырым простором. Я очнулся, постарался затолкать дурные мысли обратно в самый темный свой угол, сделал большой пьянящий вдох тяжелого бетонного воздуха и зашагал в полном одиночестве обратно к станции. Живой или мертвой, но я твердо решил отыскать Алису, иначе бы просто не смог себя простить.