9.
9.
Запыхавшиеся и грязные, мы присоединились к толпе в тот момент, когда под пафосные звуки похоронного оркестра открытый гроб поплыл на руках к месту захоронения. Церемония была богатая и народу было много, сзади несли венки, кто-то плакал. Нас приняли за дальних родственников. Я чувствовал себя ужасно неловко в своей цветной клетчатой рубашке, а вокруг все были разодеты в строгие костюмы. Алиса, правда, выглядела не лучше в своей майке с надписью «Nirvana», торчащей из-под моей куртки. Я подумал, хорошо хоть ее порезанные руки были скрыты за рукавами, а то бы эти престарелые тетушки, что стояли рядом с нами, отдали бы концы прямо на чужих похоронах.
- Видишь, гроб обит красной тканью с черной каймой? - зашептала Алиса. - Это значит, что хоронят старикашку. Если бы хоронили молодого, то ткань была бы белая с черной каймой, а если бы хоронили ребенка - то с розовой.
Действительно, когда открытый гроб проплыл мимо нас, я увидел сморщенное лицо. Алиса даже встала на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь, и заулыбалась, когда убедилась, что оказалась права. Наверно, со стороны это выглядело чертовски неприлично.
- Познавательно, - шепнул я. - Но, может, не будем мешать?
- Мы и не помешаем, просто постоим немного, посмотрим, - сказала Алиса. - Это так прекрасно!
- У тебя проблемы, точно говорю, - буркнул я себе под нос.
- Что?
- Ничего, наслаждайся, - сказал я.
И мы остались стоять там вместе, чтобы проститься с человеком, которого мы никогда при жизни не знали. Мне было скучно, но я остался ради Алисы, которая вдруг полностью погрузилась в это странное действие. Мы стояли друг к другу боком, как до этого сидели так же в клубе самоубийц, и я украдкой наблюдал за ней.
Вокруг были одни престарелые призраки: никого моложе шестидесяти. Я решил, что покойник был одинок. Или, может быть, его дети и внуки просто не пришли на похороны. И отчего-то я вспомнил о своей стареющей одинокой тетке, о том, как она плакала ночью на кухне. Имею в виду, кто придет ее хоронить, когда все будет кончено?
Вскоре присутствующие стали по очереди подходить к гробу и читать речи. Когда один говорил, все внимательно его слушали, позволяя полностью высказаться, никто не перебивал. А потом, когда исповедь одного заканчивалась, ее тут же сменяла исповедь другого. И так по кругу. Я вдруг почувствовал, что все это уже видел в комнате с розовым слоном, мне даже показалось, будто я и не покидал ее вовсе, а все еще был там и слушал призраков. Как будто весь мир превратился в один огромный клуб самоубийц, и мы с Алисой были частью бесконечного безвыходного ритуала. С необъяснимой тревогой я ждал момента, когда фонарь погаснет и нам будет вынесен приговор.
- С тобой все в порядке? - спросила вдруг Алиса, дернув меня за рубашку и выбив из замкнутого пространства моих мыслей. - Тебе так скучно?
- Нет, вовсе нет, - соврал я.
- Но ты же все пропустишь, а ведь сейчас будет самое красивое!
- Дай мне минуту.
- Окий, - сказала Алиса и нахмурилась. Она так иногда говорила, когда злилась - заменяла буквы в словах. «Окий» вместо «Окей». Полнейшая чепуха, но я быстро привык, и вскоре эта Алисина черта стала казаться мне даже милой.
В общем, она нахмурилась, а мне не хотелось выяснять, что я испортил на этот раз. Я просто закрыл глаза и снова тут же сорвался внутрь себя, потому что мне нужна была подзарядка. Я не спал уже больше суток, и за это время произошло столько странного, что хватило бы на год моей привычной жизни. Наверно, мне стоило бы радоваться, что стою сейчас рядом с Алисой, но я уже так успел привыкнуть к одиночеству, что испытывал в нем какую-то наркотическую потребность. В тишине и пустоте с закрытыми глазами я пытался скрыться от реальности хотя бы на мгновение. Мне хотелось уйти от холодного осеннего ветра, от грязи, от этой давящей со всех сторон печали и даже от прекрасной Алисы со всеми ее странностями...
- Ну, посмотри же! - Алиса снова дернула меня за руку и вернула к жизни. Я открыл глаза и взглянул на нее, и мне показалось, что в ее глазах были слезы. Каждый раз, когда я открывал глаза, Алиса менялась, и мне никак не удавалось ее понять. Все приходилось начинать с самого начала.
Снова заиграла траурная мелодия. Лицо покойного закрыли покрывалом и достали цветы из гроба. Организатор похорон - я угадал его по тому, как он держался - сказал сухим формальным голосом: «Гражданин такой-то-такой-то закончил жизненный путь. Пусть добрая светлая память сохранится в наших сердцах на долгие годы» или как-то так. И это все. Это был конец для того незнакомого старичка, который, возможно, в семнадцать лет был самым сумасшедшим мечтателем из всех. А теперь он, мертвый, одинокий и никому неизвестный, лежит тут рядом с миллионом других бывших семнадцатилетних мечтателей, пока рабочие закупоривают его лакированной крышкой.
Родственники бросили горсть земли, Алиса тоже это сделала, хотя я и попытался ее остановить - все было без толку. А потом рабочие начали закапывать могилу.
- Я бы хотела посмотреть на свои похороны со стороны, - прошептала мне Алиса, - Я бы лежала в красивом платье в гробу с белой обивкой и черной каймой, бледная, молчаливая... идеальная. Как думаешь, как бы я выглядела, м?
- Думаю, ты бы выглядела мертвой, - сказал я. - Пошли уже.
Было уже что-то около часа дня, когда все закончилось. Мы зашагали сначала по хрипящей гальке, а потом, пройдя под аркой при выходе с кладбища, свернули на неровный асфальт.
- Спасибо, - тихо сказала Алиса, когда мы направились к дальним новостройкам. Она спрятала руки в карманах моей куртки, которая была ей велика, и уставилась вниз.
- За что? - удивился я.
- Не знаю, за это, за все. - Она запнулась. - Я даже как будто почувствовала себя... живой.
- А у тебя так всегда, когда погуляешь по кладбищу?
- Я серьезно. Я ведь так давно ни с кем вот так глупо не общалась, не ходила туда-сюда без дела... не была с кем-то рядом, понимаешь?
- Понимаю, и тебе спасибо. За то же самое, - кивнул я, а потом добавил: - И за лекарства ты меня прости, я не знаю, что на меня нашло. Сам не пойму, зачем их от тебя спрятал.
- Ничего. - Алиса подняла глаза и посмотрела на меня, кажется, впервые так открыто. - Я что-нибудь придумаю, как обойтись без них. Раньше же люди как-то отдавали концы без «special k»?
Это была такая Алисина шутка, но мне не хотелось улыбаться. Какое-то время мы шли молча. Вскоре кладбищенский забор остался позади, и вместо него по краям дороги появился новый, бетонный. Всегда так: всюду эти бесконечные московские пустыри, бетонные заборы. Куда бы я ни шел, непременно оказываюсь на грязном пустыре, как будто кто-то постоянно меняет местами бетонные блоки, ржавые трубы и голые деревья, а место остается одним и тем же.
Алиса села передохнуть на очередную придорожную оградку и спросила, куда мы теперь идем. Я и сам не знал, поэтому пожал плечами. Я тоже чертовски устал шататься, и настроение от недосыпа было хреновое, но все же был рад, что Алиса сказала «мы». Это ведь означало, что я ей до сих пор не наскучил! Мне захотелось ее успокоить, и я сказал, что обязательно придумаю, как нам выбраться отсюда. Она встала с оградки, и мы пошли дальше - никуда конкретно, но идти нам в любом случае было далеко, потому что вокруг на километр ничего не было, даже тротуар под ногами внезапно кончился. Мы волочились по обочине, когда какой-то упырь, который гнал не меньше восьмидесяти по полупроселочной дороге, облил нас с ног до головы. Тогда Алиса показала ему вдогонку средний палец и выругалась так, что я окончательно в нее влюбился.
- Это было прекрасно, - честно признался я.
- Правда? - Алиса улыбнулась. - Я еще и не так могу!
- Ну-ка, валяй.
Мы пошли дальше, и Алиса начала перечислять разные грязные слова. Запас у нее оказался неплохой. Если слово или выражение мне особенно нравилось, я просил, чтобы Алиса сказала его по буквам или употребила в контексте - тогда она разыгрывала для меня какую-нибудь пошлую сценку, чтобы донести весь отвратительный смысл. Идти стало намного интересней. А потом, когда матерные слова и выражения кончились - хотя Алиса обещала обязательно вспомнить еще - я предложил поиграть в игру: мы должны были по очереди вспоминать и называть имена знаменитых самоубийц.
- Кобейн, - начал я, улыбнулся и кивнул на принт на Алисиной майке.
- Эй, так не честно! - Она притворилась, что обиделась и застегнула куртку.
- Тебе на «н».
- Ладно, дай подумать... Сейчас... Как звали того актера, который играл в «Убить Билла»? Он еще удавился, пока пытался кончить, м?
- Дэвид Кэррадайн?
- Черт, не подходит! - Алиса поджала губы.
- Да и, по-моему, никакой он не самоубийца, - сказал я. - Думаю, он просто хотел как следует оттянуться.
- Не будь таким занудой, может он убивал двух зайцев сразу? - сказала Алиса, а потом задумалась и почти сразу же воскликнула: - О, Николай Первый, который император! Он же, вроде, отравился?
- Вообще-то это имя, а не фамилия. - Я специально сказал это отвратительно занудным голосом.
- Ну уж нет, не отвертишься, тебе на «й»! - Она ударила меня по плечу и засмеялась.
Ее улыбка, короткие смешные волосы и сверкающие глаза. В такие моменты я отказывался верить, что Алиса твердо решила умереть. Такой живой она казалась, когда смеялась.
Мы шли, говорили, несли подобную чушь, пока не добрались до высоток. И вдруг я узнал это место: мы были на юго-западе Москвы, в районе, с которым у меня было связано много неприятных воспоминаний, относящихся к тем временам, когда я играл в группе, и часто околачивался неподалеку, потому что здесь был репетиционный подвал. Не стану рассказывать о том, что случилось, но, в общем, после всего я оставил гитару пылиться в углу, поступил в универ, и больше сюда не приезжал. Думаю, у каждого есть внутри такие вот истории, связанные с каким-нибудь городским районом. Идешь по улице - и вдруг наваливаются воспоминания и начинают душить. Никуда от них уже не сбежишь.
Короче говоря, меньше всего мне хотелось оставаться в этом районе одному, а Алиса как назло вдруг начала открыто сливаться. Она снова сказала, что благодарна, что рада, что провела день с кем-то, пожелала мне, чтобы я собрался с духом и тоже исповедался в клубе самоубийц, что отсюда до метро ходят автобусы, и что она, наверно, уже поедет. Она начала, как это обычно бывает, когда прощаются навсегда, вываливать все в кучу, а я думал только о том, как бы заставить ее остаться. Мне уже дико хотелось спать, но я вдруг всерьез подумал, что ради Алисы могу согласиться на то, чтобы никогда больше не закрывать глаза. «Но ведь день еще закончен, сейчас всего два часа дня!» - сказал я. «И что же ты предлагаешь?» - устало спросила Алиса. Я предложил ей пойти в бар, вернее, затащил ее в первый попавшийся по дороге. Просто это было первое, что пришло мне тогда в голову.