II. От роскоши тошнит.
Свобода. Какова она? Сладка ли, приторна ли, нежна ли? Может она наоборот горькая, как ядовитая ягодка белладонны? Асахи вот-вот это почувствует, когда ворота перед ним откроют и он вдохнёт воздух полной грудью. Рядом стояла Амэя, держа парня за плечи и взволнованно теребя его одежду, боясь, что он испугается. Но ему не страшно, он наоборот восторженно сжимал в руке сумку со своими вещами, блестящими глазами глядя вверх, и жаждал как можно скорее увидеть мир и людей. Обычных людей, о которых часто говорила мама Амэя. Он больше ни за что не назовёт бывшую императрицу своей мамой, ведь теперь она его отправляет в свободное плавание. Но вот слуга и его сиделка рядом и даже возмёт его к себе, чтобы он не остался без ночлега и питания, вот она имеет право называться мамой.
Всё прошло так, как и планировала Кокэн — трон перешёл её внуку, а сама женщина перейдёт в дом, находившегося чуть дальше от дворца, но не на краю Хэйдзё — столице огромной страны, которая уже не под её властью. Женщина нашла-таки монаха, который решился заняться её здоровьем и, по её ощущениям, действительно помогает, поэтому возможно позже она вернётся во дворец. Ей это пошло на руку, ведь теперь она избавилась от всех сыновей: двое остались во дворце, а один и вовсе теперь ей никто и находиться будет далеко. Уже ей ничто не грозит и доказать никто не сможет, что Хамада её внебрачный сын.
Парню было очень непривычно видеть такой сильный контраст. Глаза его привыкли уже к пестрящим стенам и даже потолку дворца, а тут всё так серо и бедно... люди не улыбались, нет, они ходили и пыхтели, работали, трудились, носили тяжести. Осматривая каждого, видит то, как остальные смотрят на него: удивлённо и с подозрением. Он был бледен, словно белая ворона. Сразу же все вокруг поняли — богатый. Ведь бледная кожа говорит о том, что он не пахал под солнцем для парочки монеток, хватающих лишь на кусок хлеба. Амэя обняла брюнета и направилась дальше по тропе, что шла под наклоном вниз к более бедному району, окружённому домами, что были полуразрушенными или просто до ужаса грязными. В конце дороги перед большой ярморкой стоял самый нормальный и цивильный дом, который и принадлежал бывшей слуге императрицы. Хамада бы вернулась во дворец, ведь ей предлагали не бросать работу, однако та отказалась, желая полностью заняться Асахи, а во дворце бывать она будет раз в три-четыре дня, если император будет в этом нуждаться. Она хочет продолжить обучение сына императрицы, ведь он довольно хорошо улавливает знания и уже может писать, читать и понимать иероглифы. Возможно он сможет стать учителем для здешних детей, тем самым начнёт зарабатывать.
Но сейчас, в первый же день, она не хочет его перенапрягать, поэтому разрешила погулять вокруг дома, пока она готовит ему обед. Тут было хоть и тесно, а воздух пыльный, но всё же как-то уютнее, нежели в душном дворце, где отношение к, казалось бы, сыну императрицы было отвратительное.
Асахи садится на еле державшуюся лавочку и осматривается кругом, замечая, что тут особо никого нет, разве что пара прохожих раз в пять минут проходят. Среди них было довольно много стариков, что даже самому парню стало жаль от того, что люди даже в старости должны работать, дабы выжить. А некоторые ведь и до старости не доживают из-за бедности или чумы, вспыхнувшей ещё лет так пятьдесят назад, но до сих пор ещё появляющейся среди населения. Из-за чего, к тому же, и отказались от буддизма и даже запретил сам император исповедовать эту религию. Как рассказывала Амэя, в Японию внедрялся буддизм заместо привычного всем синтоизма, но вскоре появилась чума. Все считали, что это божества разгневались на народ за измену религии, посему всё вернулось на круги своя.
— Я тебя ранее не видел здесь,— произнёс кто-то сзади, садясь рядом с Асхаи и восхищённо осматривая его внешний вид,—богатей? Что тут забыл среди нищих?
Да, он ведь действительно выделялся: одежда из дорогой и пёстрой ткани, с позолеченными нитками, вышитыми в узор, а волосы его не грязные, не растрёпанные, уложенные, на лице ни морщинки и не прыщика, обувь не изношенная. Такого увидеть в этом месте — словно увидеть богиню Аматэрасу, спустившуюся на землю для спасения людей от смерти и бедности. Внутри незнакомца действительно расцвела надежда в то, что и ему будет нетрудно дойти до такого уровня жизни, что и этот парень рядом, чьи ногти даже были чистыми, а руки — блестяще вымыты перед выходом.
— Переехал недавно можно сказать,— усмехнулся, указывая на последний домик, а парень, что был выше ростом, закивал, поняв, что впринципе этот участок всегда отличался чистотой и хорошим внешним видом, оттого и казалось, что там и живут небедные люди,— а ты тоже отсюда?— осмотрелся, надеясь увидеть ещё один приличный домишко,— или...
— Да, я живу здесь,— немного смущённо указал на местами развалившуюся постройку, во дворе которой были лишь мешки мусора, да повозка. Он явно не желал об этом говорить, но выхода не было, а врать не хотелось,— меня Харуто звать, а тебя?
— Асахи,— кивнул, чувствуя какое-то тепло по отношению к себе от этого парня, что даже поклонился ему. Словно он узнал, что Хамада — часть императорской семьи,— будем видеться часто. Надеюсь.
— Я тоже на это надеюсь,— заулыбался ещё шире и встал за ним вслед, чтобы проводить его до его калитки, которая изредка скрипела, а около двери внутрь жилища стояла женщина и улыбалась обоим подросткам, помахав и подзывая их к себе.
Харуто было неудобно объявляться в чужом доме, однако настойчивость у Амэи не занимать, да и Асахи заталкивал его внутрь. Приятный запах еды заставил всех пускать слюнки и как можно скорее сесть за небольшой стол, на котором даже не все блюда уместились. Хамада была крайне рада тому, что сын Кокэн быстро нашёл друга, да и сама она часто видела этого молодого человека, а с его отцом была немного знакома. Он был обычным монахом, который любил пробираться хитрым способом в гости к женщинам и вытягивать из них деньги якобы за их лечение. Да, мужчина хитрый и подлый, но сам сын Ватанабэ не выглядил таковым, скорее более настоящий, перепуганный от внезапной доброты к нему и приглашения войти на обед. Сейчас его отца нет дома, а мама у него умерла, поэтому он дома чаще всего один.
Сам же Харуто восхищался семьёй Хамада. Что сын, что мама просто прекрасны внешне и безмерно добры. Они выглядят очень величественно, а имена у них божественные. Асахи звучит как мёд, словно цветение сакуры или нежная мелодия птиц, щебечущих и разлетающихся по веткам. Если бы он умел писать, то записывал бы каждое сравнение и мог бы даже сотворять стихи, но на учёбу денег не было, а помочь ему никто не мог или не хотел.
— За соседней деревушкой находится негустой бамбуковый лес, а рядом и хвойный, если хотите, то можете завтра туда направиться, ведь Асахи никогда не был в лесу и не дышал чистейшим воздухом среди деревьев и бамбуков,— предложила хозяйка, забирая посуду у младших, которые переглянулись, словно обсуждая данную идею, а затем кивнули,— но вы ведь одни будете... я планировала пойти на работу. Ах, как же быть? А твой отец не будет свободен завтра?— с надеждой посмотрела на гостя.
— Нет, он нашёл постоянную работу и даже ночевать не всегда сможет у нас.
Досадно стало, как можно оставить ребёнка одного дома в столь небезопасное время и со столь ненадёжной дверью?
— Мам, всё будет хорошо, мы далеко не заплутаем и вернёмся до заката,— заверил Хамада, помогая с уборкой.
Амэя не раз ещё убедится в том, что этот парнишка вырос замечательным и ответственным человеком. Ему даже верить хочется, поэтому женщина улыбнулась и кивнула, разрешая им завтра пойти и прогуляться по окраине леса. Асахи был ужасно рад, загораясь волнением и восхищением, поскольку ранее никогда даже издалека не видел подобные леса. Единственное, что он видел — пруд и сад у дворца, который уже порядком ему надоедал.