Зарисовки по книгам

Мои нежные,
Перед прочтением данной зарисовки, необходимо прочесть дилогию «Столкновение» и «Разрушение», а следом четыре главы «Границы и Грезы» — иначе не поймете. Истинным поклонникам, впитывающим каждый мой текст, желаю приятного времяпрепровождения! Глава получилась полноценной по количеству символов, так что устраиваемся поудобнее.
Всех люблю!

Я проверяю каждое уведомление на телефоне, как гребаный подросток. Держу мобильный под столом, трясу ногой и испытываю весь спектр эмоций: от злости до невероятной тревоги, от боли до любви. Это самые неуместные игры с ее стороны. Исчезнуть в день моего приезда, хотя до этого бесконечно плакала, как сильно ждала. Это началось с месяц назад: меньше сообщений, еще меньше звонков. Будто Элизабет, которую я в обычное время зову Бетт, передумала в своих чувствах. И это издевательство.

— Рой, ешь, твоя мама старалась, — наставляет отец, обводя меня предупредительным взглядом.

Да, маму расстраивать в нашем доме запрещено, строгое правило. И я, черт, не хочу и не пытался! Это лишь мои мысли забиты другим, хотя ужин, несомненно, прекрасен — дома всегда еда невероятная. Я скучал по этому вкусу, сидя в столовой базы «Эйприл», скучал по родителям, но в большей степени я скучал по Бетт, а от ее спонтанного поведения все в груди жмется.

— Курт, не наседай на сына, — защищает теплый голос, и я откликаюсь на него, ощущая вину, — Устал сильно? Иди отдыхай, не мучайся с нами.

Папа хмурит брови, прислоняя нос к виску жены, обнимая ее одной рукой: ему не нравится, что она думает, будто с ней кто-то мучается, особенно родной ребенок. Я спешу оправдаться:

— Нет, мам, я тебя люблю, извини. Просто... правда устал, да. Сам не свой.

Они встретили меня самым любящим образом. Мама заобнимала, пару слез проронила, а отец выдохнул полной грудью, словно весь этот год трудно дышал. Они за меня волновались безмерно, и я понимаю, конечно, не имею претензий. У самого глаза неожиданно застеклянели, когда в мамины объятия окунулся. Не испытывал такого прежде.

— Все хорошо, завтра обсудим, на пляже посидим, — улыбается, помогая мне улизнуть в спальню, избежать сердитость отца, — Давай. Спать ложись. Мы тебе рады очень.

Я безмерно благодарен.

Захожу в свою комнату, перед тем улавливая, как отец головой покачивает, а мама его дразнит, дабы расслабить. Она такая: вечно холит и лелеет. Папа учит. Он строгий, но во благо, я знаю, да и черту никогда не переходил — ни разу руку не поднял, как бы я себя отвратительно не вел в подростковом возрасте. Все через разговоры решает. Поощряет за заслуги и постоянно, несмотря на весь свой контроль, подчеркивает, как сильно любит, как гордится, как счастлив, что именно я его сын.

Он до сих пор зол на меня за выходку. Я не оповестил о том, что еду на военную базу. Наврал про дополнительную учебу на год, в другом городе. А потом повинился по телефону, не выдержал. Отругал конкретно, выпалил:

— Что ты доказать хочешь? И кому? Вдумайся. Если случится с тобой что-то на задании, мы как это переживем? Рой, сука, какого хрена ты вытворяешь?

Ну, не случилось же, да? Надеюсь, он когда-то меня простит. Мама не злилась. Плакала только, да и то не мне в трубку — папа передал, что ей мой поступок сердце разорвал больное. Но я приехал и больше никуда не денусь, так что все должно встать на свои места.

Все, кроме Бетт, которая до сих пор не отвечает. Я отправляю новое СМС.

Кому: Девочка.

«Если у тебя кто-то появился, скажи. Потому что я ничего не понимаю».

Она должна была быть здесь, встречать меня вместе с моими родителями — мы так договаривались. Однако ее нет, а мама вообще не поняла о чем идет речь — Бетт лишь мне по телефону свои планы рассказывала, а на деле их осуществлять не собиралась. Как такое может быть? Умоляла приехать, а в итоге ей это не нужно?

Чего у нас только не было за этот год. Оказывается, телефонные разговоры можно использовать весьма интересным образом. Я уходил подальше ото всех и рассказывал ей по вечерам все то, что сделаю с ней по приезде. В ответ слышал стоны, нарастающие по мере приближения к пику. Помню, как инструктировал в первый раз:

«— Опусти свою ручку ниже, милая, — приглушенно подбадриваю, — Туда, где я хочу тебя целовать.

Девушка заливисто выдыхает, заикаясь:

— Я... Рой, я не умею...

— Я научу, — произношу, сгорая от желания обладать, — Слушай мой голос, расслабься, все получится».

Потрясающее чувство, если исключить то, что со своей нуждой я никак расправиться не имел возможности. Стоял с каменным низом, жмурясь от остаточных робких вздохов по ту сторону разговора. Ей нельзя было быть громкой, что убивало. Чейз и Мишель в соседней комнате, и я, честно, ощущал, будто совершаю какое-то преступление, хотя оторваться не мог. Хотелось, чтобы ей было хорошо — и обязательно со мной и от меня.

Представлял, как приеду, как буду гладить ее колено под столом, пока мы ужинаем с моими родителями, чтобы потом укрыться где-то ради поцелуя. Я ее раздетой то еще не видел ни разу, а мысленно уже взял во всех позах. Какой стыд.

К черту. Я не выдержу и не усну. Да, разбужу весь дом, но плевать. Я заслуживаю объяснений. Клянусь Богом, если она нашла кого-то, ему не жить. Забрала мое черствое сердце, растопила, а теперь его сжимает в кулак. Что там за мудак такой? Кого она выбрала вместо меня? Пускай скажет это в лицо. Меня разобьет к хренам, но лучше горькая правда, как говорится.

В конечном итоге я не тот, кто ее заслуживает. Она светлая и хорошая, невинный котенок. И ее угораздило попасть ко мне, влюбиться, что в корне неправильно. Да, она сама проявляла инициативу насчет секса по телефону, сама подводила со стеснением, но ведь я мог остановить, не лить все эти грязные вещи в ее чистые уши. Ей подойдет кто-то ее возраста... нет, они все упыри. Я не позволю. Ее не трону, естественно, а вот если какой-то парнишка внезапно пропадет без вести... меня винить нельзя.

Тихо выхожу из комнаты, прикрывая дверь. Да, мне двадцать два года, могу расхаживать где сочту нужным, но неловко перед родителями конкретно сегодня: приехал, с ними не посидел, а потом смотался. Надеваю кроссовки, в доме темно, ужин убран. Хватаюсь за ручку входной двери, но торшер в гостиной неожиданно включается... блять. Я поворачиваю голову и встречаюсь глазами с отцом. Потрясающе.

Он вздыхает, вставая с дивана, и тихо произносит:

— Так и знал, что в девчонке дело.

Я озираюсь по сторонам, и он добавляет:

— Мама спит. Не шуми.

Почему ему не спится? Всю жизнь вместе с ней уходит в спальню, они друг без друга никуда, истинная любовь. Быстро соображаю: меня слишком хорошо знает, понимал, что я свинчу куда-то и поговорить хотел. Прикрываю глаза, застуканный с поличным, и бормочу:

— Я же не должен отпрашиваться, вроде как.

Он скрещивает руки на груди, опираясь плечом о стену, и усмехается.

— Вроде как не должен. Ты главное скажи, что к девушке идешь, а не в какие-то дерьмовые места.

— Нет, ни за что, — хмурюсь, — К девушке, исключительно так.

Папа в голову вдолбил не связываться с тем, что может принести негативные последствия. Он всю жизнь был порядочным, насколько я понимаю. Занимался с детьми в спортивном центре, вел себя прилично. Маму мою встретил, через два года уже на ней женился — ответственный мужчина. Наверняка с рождения образцовый семьянин, как бы глупо не звучало.

Они подарили мне невероятно теплое детство. Чем я отплатил? Их нервами. Еще долго винить себя буду.

— Я ее знаю?

Морщусь и туплюсь в пол. Как бы тебе сказать... слишком хорошо знаешь. С пеленок...

— Пап, тебе не нужен ответ, — уклоняюсь, прекрасно отдавая отчет в том, что признаться скоро придется.

Но он щелкает языком, запрокидывая голову, и шокирует:

— Да мне то понятно все. Чейзу ты как скажешь? Прибьет тебя, Рой. Я заступаться не буду. Взрослый уже.

Твою же мать...

— Как ты узнал?

Он не имеет цели меня отхреначить, очевидно. И все же, если бы собрался, то было бы трудновато противостоять. Папа форму спортивную ни за что не теряет. Думаю, отчасти ради мамы — чтобы она им восхищалась. А она восхищается ежедневно. Ее глаза пропитаны привязанностью, размеров со Вселенную. Слава Богу, она его любит — такого, какого есть, что, между прочим, непросто. Слава Богу, они вместе. Я себя не представляю жизнь порознь с одним из родителей.

— Бо узнала, — вздыхает, не отводя от меня глаз, — Бетт твоя вчера заходила. С ней поделилась, что тебе на глаза попадаться боится.

Мой пульс скачет при этой информации. Я настораживаюсь и молниеносно допытываюсь:

— Почему она боится?

— Потому что набрала пять килограмм от стресса по учебе, и теперь ей кажется, что ты на нее иначе смотреть будешь, — поджимает губы в недовольстве и подчеркивает, — Если ты ее не утешишь, Рой, я тебе лично голову откручу.

— Что за бред? — вылетает в крайнем возмущении и тревоге, — С чего она так думает? Она... черт подери, дурочка ненормальная...

Папа берет с тумбочки ключи своего Доджа и протягивает их мне, из-за чего челюсть отвисает. Я таращусь на предмет в неверии, ведь он свою машину прежде не давал, и слышу:

— Чейза и Мишель нет в квартире, Бетт одна. Они вернутся в десять утра: не создавай неловких встреч, оденься и бегом домой, чтоб в восемь тут был. Будь с ней аккуратным, ни к чему не склоняй, если хочет чай пить — пейте чай, попридержи коней, успеешь. И за рулем аккуратно, — вытаскивает бумажник из шкафчика и вынимает оттуда пару сотен долларов, — Сладкое купи еще, ей приятно будет. Все понял?

Я часто киваю и напропалую отзываюсь, забирая ключи, но наотрез отрицая деньги:

— Да, спасибо, вкусное на свои куплю, заработал ведь, большое спасибо!

— Мама спит, — осекает, прерывая мой повысившийся восторженный тон, — Иди уже. И не дай бог тебе не съесть все, что Бо положит в тарелку на завтрак. Я с тобой по-другому говорить начну.

Я определенно съем все, до блеска посуды.

***

К счастью, кто-то выходит из подъезда, как только я стремлюсь нажать на кнопки домофона. Залетаю внутрь и переступаю по три ступени, пользуясь преимуществом, доставшимся от отца — хороший рост. Четвертый этаж, двадцать седьмая квартира. Я тру лицо, избавляя себя от пыла, и нажимаю на звонок мягким движением. Двенадцать ночи. Не поверю, что она спит. Мы на базе допоздна общались, а сегодня, к тому же, суббота.

Прислушиваюсь и улавливаю аккуратные шаги. Знаю, она смотрит в глазок. Усердно создает вид, что в доме пусто. Глупая.

— Бетт, впусти меня, — произношу, ощущая, как сердце сжимается от ее сомнений в себе, — Дай мне тебя увидеть, я скучал, маленькая.

Молчание, за которым следует подрагивающее:

— Рой... я болею... не хочу тебя заразить... и у меня родители дома, уходи...

— Я знаю, почему ты меня отталкиваешь, — перебиваю, сжимая пакет со сладостями в руке, безмерно злясь на происходящую дурость, — И я знаю, что ты одна. Впусти меня, я хочу обнять самую красивую девочку на свете.

Бетт затихает, и я хочу убеждать снова, но ручка двери, наконец, опускается. У меня пропадает дар речи. Девушка стоит, опустив голову, закрываясь волосами. Нацепила какую-то длинную широкую футболку и...плачет. Плечи ходуном. Я переступаю порог и поднимаю ее на руки с неописуемой тоской, прижимаю к себе, параллельно захлопывание дверь, а она ахает и ерзает, судорожно тараторит через всхлипы:

— Отпусти, я тяжелая, отпусти...

Господи, как я скучал. И она не меньше: да, противится, однако цепляется с надрывом душевным.

— Ты идиотка — вот кто ты, — почти рычу, не позволяя ей слезть, пылая от долгожданной близости, — Прекрати эту хрень городить. Посмотри на меня.

Она хнычет в мое плечо, ни в какую не отрывая носа от моей черной футболки. Мне не составляет труда держать ее навесу, я вообще не понимаю что она удумала. Сердце за это болит. За нее. За ее переживания.

— Ты вон какой пришел, еще красивее, еще больше мышц, а я... я вот такая... нет... — неугомонно лепечет.

Я вдыхаю родной аромат ванили с ее каштановых волос, и понимаю, что именно этот запах я хочу впитывать до конца своих дней. Нет ничего лучше. Скидываю кроссовки, цепляя пятки носками, ставлю пакет в узкой прихожей и решаю доказать иначе. Передвигаюсь по квартире без света, наизусть, так как был здесь миллион раз, и захожу в девичью комнату, сажая Бетт на край несуразной круглой постели. Сам сажусь на пол, на колени — так от моего взгляда не ускользнет. Она вся сжимается и кусает свои розовые губы, прикрывает футболкой ноги, и что-то мне подсказывает, что эти комплексы обретены в том числе по чьей-то вине. Не знаю кто посмел ей навязать это дерьмо, но я обязательно разберусь.

Касаюсь любимых щек ладонями, стирая большими пальцами слезы, и внутри меня все трепещет от контакта, от того, как все это чрезмерно душещипательно и интимно.

— Посмотри на меня, — шепчу спокойнее, усмиряя гнев, — Позволь мне увидеть твои красивые глаза.

Она ломается. Поддается. Голубой цвет встречается с моим каре-зеленым в разбитом жесте. Там и тоска, и стыд, и любовь. После того, как я несколько часов считал, что она разлюбила — это рай.

Я понятия не имел, что человек способен так изрываться по другому человеку. Так нуждаться.

— Ты красивая, — она кривится, и я заправляю короткие локоны за уши, открывая себе взор на прекрасное лицо, — Ты красивая, и это слабое слово. Я налюбоваться не могу. И не смогу.

Ни в одном слоге не лгу. Она — не то, что может приестся. Я за этот год познал столько, сколько не познавал за все предыдущие.

— Найди себе девушку, которая будет тебе соответствовать, Рой, — шатко просит, отчего челюсть смыкаю, — Пожалуйста, уйди, не надо мне врать, не надо жалеть.

Ладно, я перейду к более доходчивым фразам — и что ни на есть правдивым.

— Передо мной девушка, от которой у меня член болит, Элизабет, — хриплю, продолжая стирать слезы, и она застывает, расширяя глаза, — Болит сердце. Болит душа. Все болит, потому что она плачет и потому что я ее люблю.

— Любишь? — переспрашивает с прерыванием в буквах.

Вспышка.

Что? Я сказал так? Я сказал, что люблю? Я этого не говорил раньше. Она признавалась, но я молчал — не знаю почему, мне было трудно. Но я ведь правда люблю. Безмерно. Пульс от нее молотит нещадно. Я беру ответственность, как и подобает, пытаюсь быть мужчиной, и подтверждаю, глядя в глаза:

— Люблю, Бетт. Очень.

Она мнется и шумно выдыхает, будто я дал ей настоящее облегчение. До меня доходит: я ведь трахал ее по телефону, словами, а о чувствах прямо не говорил. Мне требовалось время, осознать и принять, но для нее это воспринималось чем-то, что скребет и режет.

Идиот.

Но самобичевание исчезает, как только она склоняется ко мне и просит поцелуя: стеснительно придвигает губы к моим, мягко дотрагиваясь, легко чмокая. Папа говорил попридержать коней... не выходит. Я беру ее за затылок и спускаю к себе, сажаю сверху, завлекая в полноценный поцелуй, ловя звук удовольствия, который разрывает и уничтожает. Мои руки сжимают талию, я кричу им не спускаться ниже, не давить. А Бетт растеряно поспевает за заданным темпом, впускает мой язык и обдает мой рот горячим дыханием, тихо стонет, секундно скрежеща бедрами по моему паху — и это финальный аккорд. Я встаю, поднимая девушку с собой, и кладу ее на кровать, нависая сверху, перескакивая поцелуями на шею и располагаясь между коротких, но самых, черт подери, идеальных ног. Мне стоит огромной выдержки не тереться об ее центр. Чего я точно не хочу — поторопить ее, подстроить под себя.

И я не стану. Исключительно целую, не возьмусь за нечто серьезнее. Вот только поцелуи обезумевшие, и она от них плавится, внимает все до единого. Я оттягиваю ворот футболки и выписываю на загорелой коже развернутые письма, повествующие о том, что царит в груди. Ее ответные действия бьют током.

— Бетт, — жмурюсь, так как она начинает скрести мои плечи короткими ногтями, — Твою мать.

Девушка тут же убирает руки, вся трясется от того, как покусываю и посасываю пространство чуть выше ключиц.

— Прости...

Я прерываю шепот, возвращаю ее тонкие руки, фактически вымаливая царапать снова и снова. Такая маленькая, вся подо мной, почти моя. Близко к тому, чтобы быть моей, и в то же время далеко.

— Мне нравится, — уверяю, контролируя густоту голоса, чтобы не спугнуть, — Все хорошо, котенок, можешь использовать коготки.

На ее милое лицо падает лунный свет — он отражается в глазах, где искрятся чувства. Она выводит узоры на моем затылке, перебирая волосы, и много думает — как всегда, чрезмерно много. Мне не нравится. Хочу, чтобы ей было легко. Чтобы было свободно.

— Я ничего не сделаю, пока не попросишь, — успокаиваю, работая над тем, чтобы выдавать ровное дыхание, — Ничего не происходит. Мы просто целуемся. Не больше.

— Я хочу больше, — отстукивает, робко мотая головой, и мой член буквально сходит с ума, хоть и не показываю, — Я по тебе скучала, я тебя ждала, я тебя люблю, Рой. Ты мне нужен.

Мое сердце... его словно трахнули. Оно покрывается чем-то непреодолимо теплым, покалывает и дрожит. Как это, блять, называется? Любовью? Вот, почему все о ней направо и налево кричат? Песни возносят?

Я смиренно наклоняюсь к уголкам ее губ, нежно целуя, пытаясь ответить этим жестом взаимностью, показать, как много она значит. Одновременно с тем поглаживаю талию. Мне нужно, чтобы девушка почувствовала себя в безопасности, а не крольчонком перед хищником. Я действительно мог бы взять свое, быть более решительным, подогнать ее к чему-то серьезному, но она сбивает мою уверенность. Мне впервые в жизни хочется не получить, а отдать. Без разницы, если сегодня кончит только она. Без разницы, если так будет не только сегодня, а год, два или пять лет. Не знаю что со мной. Хрень какая-то творится.

Ривер Акоста, на базе «Эйприл», назвала Элизабет моей будущей женой. Это пугает, как и то, что я, возможно, когда-то не буду против.

— О чем переживаешь? — шепчу, прислоняя наши лбы, — Помимо глупых комплексов — насчет этого я тебя быстро переубежу. Что еще беспокоит?

Ее ресницы медленно ложатся на алые щеки. Выглядит, как ангел. И я собираюсь ее испортить? Это эгоистично. Неправильно.

— Возьмешь и исчезнешь, — неразборчиво проговаривает, и мои брови сводятся в суровости, — Даже дружбу нашу потеряем. А я не хочу тебя терять. Я же видела, как у тебя с другими девушками: быстро расходился после...

Она застала все мои беспорядочные отношения. Я и в душе не знал, что, пока сплю с кем-то, это чудо по данной причине плачет. Как нас вообще угораздило перейти из той связи к любовной?

— Ты — не другие девушки, — обрываю, так как слушать неприятно, — Я не исчезну. Никуда от тебя не уйду. Твоим буду. Отец мой уже знает про нас. С Чейзом переговорю в ближайшее время.

Бетт распахивает веки и проходится языком по нижней губе, на нарочно подавая бедра ближе к моим, мигом теряясь от контакта. Господи. Хватит делать это, я тут вообще-то всего себя отдаю на то, чтобы быть приличным парнем.

— Переговоришь? — сбивчиво уточняет, — Как он... Как воспримет? Побьет ведь...

— Ну, может и побьет, — усмехаюсь и ласкаю подбородок большим пальцем, — Я бить в ответ не буду, не волнуйся. Отойдет потом. Примет.

Чейз сложный. За дочь рвет и мечет. Меня не поймёт. Мол, я на Элизабет засматривался давно, когда она малышкой совсем была. Но это не так, и я намерен изложить суть как можно внятнее.

— А Курт точно не против? А Бо?

— Не против, — ворчу на болтливость, утягивая в нуждающийся поцелуй, уделяя внимание каждой губе по отдельности, получая подавленный всхлип, который меня совсем не устраивает, — Я хочу слышать тебя, — хрипло сообщаю, отстраняясь на сантиметр, — Все твои звуки принадлежат мне, и ты дашь их. Не смей быть тихой как обычно. Это ясно?

Она послушно кивает, что пускает новый виток возбуждения. Предоставьте мне свободные сутки, и я потрачу каждую минуту на то, чтобы она умоляла и просила не останавливаться.

— Привычка, — отрывисто произносит, — Тяжело было, когда тебя по телефону слушала. Кое-как себя контролировала.

Ее ногти снова касаются плеч, как только мой рот примыкает к мочке уха. Я втягиваю бархатную кожу, выговаривая более низко:

— Ты была умничкой. Отлично справлялась. Помнишь, что именно я тебе говорил?

— Я помню, — подтверждает неровным тоном, выражающим отчаяние.

Хорошо, значит не один я тут мучаюсь.

— Тогда ты позволишь мне сделать все те грязные вещи, Бетт? Перейти от теории к практике. Что думаешь?

И то, как горько и пылко она скулит следующие слова, срывает мои последние предохранители.

— Пожалуйста, Рой. Пожалуйста.

Я морщусь и прижимаюсь к пухлым губам напоследок, после чего спускаюсь ниже, решая не стеснять девушку и не снимать футболку. Пока что. И без того много нового для нее. Мы не торопимся. Однако свою снимаю, что оказывает на нее положительный эффект: Бетт скользит взглядом по моему торсу, и румянец на невинном лице становится отчетливее. Я провожу по тонким коленям, сидя между девичьих бедер, растягивая это на подольше. У меня в запасе семь часов, но я провел в одиночестве год, так что и этого времени будет маловато.

— Мне просто лежать?... — бормочет, явно наслаждаясь моими ненавязчивыми касаниями.

— Не просто, — соединяю наши контрастные глаза, — Послушно.

— Разве это сложно? — подрагивает.

Я хмыкаю и размещаю себя у ее живота, немного задирая ткань футболки и влажно целуя открытый участок кожи — это вынуждает ее неугомонно пошевелиться. Я хватаю любимые бедра, припечатывая их к матрасу, и поднимаю голову, напоминая:

— Послушно, Бетт.

Девочка, которая скоро станет моей, плаксиво выдыхает, совместно с натянутым:

— Черт.

Из меня лезет усмешка, параллельно тому, как пальцы цепляют шорты.

— Поверь, милая, сегодня у тебя будет много поводов кричать эти некрасивые ругательства.

Этой ночью я действительно слышал все то, чего так рьяно ждал. Десятки слов. Сотни стонов.

Бесконечную любовь.

_______________________
От Автора

Не пишите: «Почему так мало?». Я очень старалась. Этой зарисовки в принципе могло и не быть. Просто приятный бонус, которым, надеюсь, все насладились!