Осень
В окна нещадно стучится осень,
и я крашу волосы в цвет опавшей листвы, думая, как бы ею укрыться.
Лечь на землю да утонуть под ржавым мокрым покрывалом. Вдыхать бы рыхлую вязкую землю, но нужно вставать в шесть утра.
Пусть больная, даже мертвая — а все не избавиться от серого цвета, в который каждое утро кто-то красит понедельник.
Осень наступает на пятки.
Я прячу людей от себя и прячусь сама.
Мне кажется, что чьи-то глаза все время следят, как я плачу. Даже если я совершенно одна в комнате, квартире, целом городе. Даже если все, кому это когда-то было до одури важно, давно ушли.
Я слушаю вой секундной стрелки, что так же, как и я, не любит по-лживому теплый сентябрь. А может, это все только в моей голове...
Осень ветер швыряет в лицо.
Я вновь запираю ноющие ноги в узкие кеды, даже в самый мороз, и шлепаю ими по сырому асфальту. В них полно воды, но я не чувствую.
Меня греет Стивен Чбоски под курткой, около сердца. Он как-то слишком уж хорошо понимает то, о чем я молчу.
Сухие губы вновь разрисованы трещинками, и пальцы прячутся в необъятных вязаных рукавах. С витрин смотрят тысячи вариаций меня, но сама я безлика.
Осень льет на город ведра дождя.
Я закрываю двери и закрываюсь в себе. Нахожу старую бутылку красного вина и теряюсь. Грею людей, но сама мерзну, леденею внутри.
Чашка за чашкой — и венами моими течет уже чай, а не кровь. Крепкий Эрл Грей с лимонным привкусом.
Я могла бы напоить целые нации собой, но есть ли в том смысл, раз внутри меня все мертво?
Осень крепко целует,
и вдруг становлюсь невидимкой. Голос птицей бьется в легких, но с губ — ни звука.
Я улыбаюсь уже просто так, по привычке. А на месте сердца — дыра. И будто бы уже и не грустно вовсе, не болит. Только жалобно скребется, шепча об одиночестве.
Я крашу волосы снова, чтобы казаться, а не быть. И сминаю пестрые листовки с обещаниями.
Осень входит в меня, умащивается посреди бесконечной вселенной и ласково смотрит.
Мне больше не нужно дышать. Она ведь и так все понимает.
А я медленно заканчиваюсь, притворяясь, что я все еще есть.