Понимай это со мной

Во всеобщем параде бесконечного безумия больше всего я не любил больницы. За искаженные гримасы людей или за просиженное в вонючих палатах детство - неясно, однако выносить противного бежевого цвета стены становилось все сложнее. И каждый раз ожидая своей очереди на потрескавшейся кушетке у кабинета я старался заполнить голову чем-нибудь, что не издавало бы такой противный больничный звук, состоящий из тихого гула потрепанной лампы, равномерного щелчка часов на низкой стене коридора и скулящего скрежета колесиков кушетки, сопротивляющихся движению по вине собственной старости. 

Детство я провел здесь. То неделями проживая в палате на четверых и питаясь из жестяной посуды, то заскакивая на несколько минут к педиатру за очередной справкой в школу. А затем поступил, на пару лет забыв и о неприятных звуках в длинном узком коридоре, и о мятых белых халатах, и о перечне заболеваний в медицинской карте с гордым синим «К.Н. Горшицкий» на обложке. И хотя себе я еще при выходе со школы пообещал, что к больницам больше за километр не подойду, я тут. У двери с расписанием на приклеенном скотчем листке, в ожидании неприятной терапии и с самой постыдной и глупой мыслью: убежать бы. Перестать думать о родителях с напускной заботой, универе и своем месте в обществе, в особенности – о себе, ведь, удайся мне избежать этих мыслей, вероятно, все остальное исчезло бы тоже, а ни о чем большем я и не смел просить.

- Это, Кирилл, выходит за рамки,- говорит Евгений Павлович, оказывающийся передо мной также внезапно, как и вся остальная комната. Будто она сама по себе появилась тут, обросла вокруг, пока я был погружен в собственные мысли. Он – мой психолог, бережно предоставленный родителями. Они не считают наличие психолога чем-то постыдным или бессмысленным, думают, что это нормально. И то ли я себя нормальным назвать не могу, то ли европейский уклад жизни, который мистер-и-миссис-Горшицкие обожают, русскому человеку непонятен и смешон. А потому остается лишь натянуть капюшон байки на лицо в надежде, что никто из знакомых не увидит, куда я иду. Остается в очередной раз перевести взгляд, скажем, на окно, когда доктор впивается маленькими глазками в ту часть меня, готовую поддаться на эмоции, на которые он так подстрекает меня: там двухсантиметровые человечки спешат перейти через дорогу, спеша по делам, и небо хмурится незаинтересованному в нем народу.- Я так давно тебя не слышал. С каких пор ты устроил байкот и мне? С нашей третьей встречи, ведь так? Прошло уже четыре недели, Кирилл,- краем глаза я замечаю движение с его стороны. Доршовин, вероятно, считая необходимым исправить себя, произносит:- Месяц, Кирилл. Объясни мне причину.

И я делаю вид, что действительно задаюсь этим вопросом, хотя давно уже знаю причину. Такую же серую и тривиальную, как и значение ее имени – Скука.

Я не говорю. Нет травмы детства, нет насмешек из-за картавости, нет нарушений мозговых центров или какой еще болезни по причине которой я молчу. Стесняюсь ли я своего голоса? Отчасти, да. Является ли это основной причиной? Возможно. Но я не люблю говорить, и смысла в этом не вижу. Возможно, если бы я был важен этому миру... но я ведь всего лишь я?

- Тебя могут положить в больницу на обследование,- я слышу вздох и шелест бумаг. Повернув голову, вижу сложенные на столе руки и прежде, чем Доршовин продолжает, думаю о том, что это сродни жесту отчаяния. Затем замечаю слипшиеся от сухости губы и борюсь с желанием облизать их, потому что два карих глаза смотрят на меня прямо из под сомкнувшихся на переносице густых бровей.- Наши с тобой встречи все равно бессмысленны. Я не вижу от тебя отдачи, а моя работа невозможна без нее.

Встаю. Нерешительно стою до тех пор, пока отросшие кривоватые ногти не впиваются в кожу ладоней из-за бессознательно сжавшихся в кулаки рук, а затем понимаю, что пора уже, наконец, разобраться с этим,- уйти. А возвращения никто ждать и не будет.

Прощаясь, я неловко улыбаюсь. Уверен, улыбка больше напоминает нелепый оскал, а потому непроизвольно чуть наклоняю туловище, используя этот жест вместо кивка. Затем уголки губ возвращаются на места, а лицо быстро каменеет обратно в угрюмое выражение. А пока я накидываю поверх кофты куртку, между нами царит неловкое молчание. Как и ожидал, меня никто не останавливает. 

Моя недалекая мамаша подрывается с места, на ходу теряя сумку. Ее интересует, почему я так рано ухожу: она даже снисходит до того, чтобы высказать все, что обо мне думает. А я, способный лишь глупо улыбаться под собственный нос, не сбавляю шага и довольствуюсь действительно классным, а именно таким он мне и кажется сейчас, моментом. Каждым своим широким, далеким от грации, шагом, и каждым стуком пластмассы ее каблука о кафель,  будто раздающимся в эхо приглушенному цоканью моих кроссовок. И готов бы был, наверное, до самого выхода наслаждаться этими заглушающими куда более страшный звук туками и цоками, если бы длинное тело не преградило мне путь, заставив от удивления сомкнуть зубы на внутренней стороне щеки. 

- Кир?- крепкая рука, удерживающая меня от падения по вине инерции, ложится на плечо, а обладателя выдает смешанный запах сигарет и цитруса. Сначала удается разглядеть его любимую черную толстовку с небольшим «найковским» логотипом на груди и скопившимися на ткани пылинками, и только потом я поднимаю глаза на скуластое лицо Александра.

«Кир». Он знает, как это бесит, и, наверное, потому продолжает. Редко выражающий эмоции, даже сейчас, застигнутый врасплох, смотрит сверху вниз с неприкрытой усмешкой. А я успеваю лишь нахмуриться ему в ответ, потому что локоть начинает оттягивать сомкнувшаяся на нем рука.

- Ты,- мы оба смотрим на мать, пока она пытается восстановить дыхание.- Живо вернись,- ее голос все еще не внушает страха, потому что звучит сбивчиво, будто ранее пришлось преодолеть дистанцию куда более длинную, нежели больничный коридор, но даже в такой ситуации мать  быстро берет себя в руки и уже четче и строже продолжает,- что это за концерты ты мне тут устраиваешь?

Чтобы избавиться от застывшей александровой руки приходиться дернуть плечом, и он, опомнившись, послушно ее убирает.

- Пгекгати,- я говорю так громко, что собственный голос звоном отдается в голове. Я никогда не любил драм, особенно прилюдных, но сейчас резко вырываю руку и перехожу на бег, оставляя позади и взъерошенную мать, и ничего не понимающего Александра. 

Потом я, возможно, задумаюсь о том, что отношения с семьей после этого станут еще хуже. Или подумаю об Александре, который, как и остальные ребята из общежития, не знал о "фальсификации" моей немоты. А до тех пор голова будет заполнена равномерными "тук-тук-тук" обуви.