Понимай это со мной

Комната у нас была рассчитана на троих, но полным составом мы жили только на первом курсе. Близился конец второго, а кровать все так же пустовала, что не могло не радовать. С Вовкой – иначе щуплого, щекастого, с разодранными красными прыщиками на лице парня никто не называл – мы сдружились сразу, если дружбой можно было назвать то, что между нами творилось. Он скидывал на меня помывку своей одежды и нередко разбрасывал свои вещи по всей комнате, затрагивая своим хламом даже мою территорию. В университете Цапля, которому до настоящей цапли с его короткими ногами было далеко, хвостиком таскался за мной – среди одногруппников знакомых не имел. И, что самое неприятное, постоянно водил к нам в комнату своих друзей-пятикурсников. И хотя минусов у Вовки было несчетное множество, я считал его неплохим парнем, а он, зная об этом, подлизывался.

Жили мы, к слову, самой обыкновенной студенческой жизнью. Несмотря на крутость учебного заведения засыпать приходилось под копошение живности под обоями, платили за жизнь подработкой где попало да родительской милостью. Вовка, по натуре своей скользкий и изворотливый, был в двести седьмой добытчиком – воровал еду у тех, у кого воровать было можно. Я перекрывал вкусом кубиков «магги» все, во что они годились. Пока под натиском пятикурсников дверь не начинала жалобно скрипеть, впуская непрошеных гостей, меня все устраивало.

Учебник было трудно назвать интересным времяпрепровождением, заумный текст приходилось читать медленно и вдумчиво, и хотя я всеми силами пытался сконцентрироваться на функциях, даже легкое хрипение Вовкиных наушников меня отвлекало. Когда же еще в коридоре раздался до боли знакомый гогот, непрерывные функции и их свойства вынуждены были отправиться на стол, по приземлении громко шлепая обложкой по липкой от некогда разлитого сладкого чая поверхности. Нет, липкой она была еще до «ирл грея» и нашего заселения. Вероятно, стол был таким с самой постройки общежития, а, быть может, даже здесь появился с успевшими уже утрамбоваться в клейкости пылинками.

Людей в комнату зашло больше положенного: обыденную цепочку замыкал совсем не обыденный Александр.

Вспомнить, когда и при каких обстоятельствах мы познакомились я не мог. Вероятно, мы встретились тут, в комнате с потрепанными обоями и вечно липким столом. Настолько липким, что проще было протереть каждый предмет после соприкосновения, нежели изменить саму мебель. Стол этот никого особо не волновал, но Чебрицкий в покое его оставить не мог, каждый раз с укоризной взирая на матовую от грязи поверхность будто в попытках пристыдить ее. Удавалось задеть этим меня - я, вроде как, отвечал за порядок. Вовка Александра от себя ограждал (хотя я был уверен в том, что было все как раз-таки наоборот), так что о пассивных отношениях между мной, столом и Чебрицким не подозревал. Все, что я помнил о нашем знакомстве – я отчего-то был уверен, что познакомились мы спустя несколько встреч – особой зацепки не давало, но и вопрос этот меня не волновал настолько, чтобы по этому поводу убиваться. Потому я поступил так, как поступал в таких ситуациях всегда – забил.

Единственная свободная кровать поместила на себе троих и позволяла сесть еще одному, но полноватого Петю с ярко-голубыми глазами и не сходящим с лица герпесом заставили сесть на единственный в нашей комнате стул. Александр привычно развалился на моей кровати, заставив меня поджать ноги. Я несколько секунд смотрел на него нахмурившись, приличия ради, а затем стал копаться в телефоне. Все протекало также плавно-неинтересно, как и всегда, но это только подливало масло в огонь, усугубляя трепещущую в моей груди тревогу. Казалось, что он вот-вот повернется и заговорит со мной. И я не смогу не ответить.

Александр говорил редко, но стоило ему начать – и заткнуть было уже невозможно. Чебрицкий имел хорошо поставленную, приятную речь и никогда не растягивал несчастную «э» в раздумьях над последующими словами. Он вообще не думал, когда говорил, а потому чаще всего выдавал что-то грубое, почти всегда – начинал доебываться. По всем традициям он даже умел петь, причем настолько красиво, что я пускал слюни наравне с остальными. Только гитару насиловал.

- Так а че с кинохой, бллин?- болячка на губе треснула, когда голос скакнул вверх в самом конце «бллина». Сквозь сухие края просочилась небольшая прозрачная капелька, и герпес снова задвигался вверх и вниз, высоко произнося слова:- Я ж бабки взял,- голос у Пети скакал, напоминая мой собственный, тоже стремящийся вверх всякий раз, когда я начинал говорить. Он, Петя, вообще казался каким-то взвинченным и ненормальным, а руки его так и стремились за что-нибудь зацепиться. Огибая ногами спинку стула, он качался на нем, а я между тем думал, что, будь это кресло с колесиками, Петя бы уже вертелся по комнате подобно юле.

- Сань?- один из сидевших на кровати перевел взгляд в нашу область и я, встретившись с его глазами, быстро опустил свои и вцепился в первые попавшиеся буквы на экране, начиная читать статью про какого-то маньяка прямо с середины.

Александр неразборчиво мыкнул. Прислонившийся головой к стене, он находился в полулежащем положении и, прикрыв глаза, еле удерживал сомкнувшиеся на животе руки от безвольного падения на кровать. Ярко-желтая ветровка все еще была на нем, свисая по бокам, открывала вид на «найковскую» галочку. Чебрицкий вяло открыл глаза, посмотрел на друга и так же лениво закрыл их снова.

- Кирилл,- в подобной манере меня позвал Вовка. Я неожиданно для самого себя вздрогнул и, скорее рефлекторно, повернулся на голос. Он от резкости моих движений не сразу сообразил, что сказать, и еще пару секунд молчал, позабыв слова.- Лика обещала принести конспекты. Разрешу попользоваться, если напишешь домашку и за меня,- Вовка улыбается и поправляет сальные волосы, пропуская через них смуглую руку. Мне хватает кивка, чтобы он понял. После Вовка поворачивается к друзьям и они, поговорив еще немного, поочередно поднимаются. Некоторые из них уже привычно прощаются со мной кивком (все, кроме голубоглазого Пети). Я думаю о том, что меня пронесло, но в тот же момент Александр, остановив одного из своих друзей - того, что обращался к нему ранее -, попросил подождать его на улице.

Внешне Александр подходил по всем выдуманным кем-то канонам. На скуластом лице выделялась каждая, вплоть до самой тусклой родинки, деталь. Чересчур длинные волоски выходили за контур бровей, придавая лицу неаккуратности, но вкупе с почти короткими ресницами выглядело это на удивление гармонично. Губы были высушены и искалечены внезапно наступившей зимой и имели теперь более насыщенный оттенок от прилившей к ним крови. На кожу, с лета еще сохранившую кое-какие следы загара, падали выжженные на солнце русые, раньше имевшие куда более темный цвет, волосы. Я же, с черной под глазами кожей от вечного недосыпа и недоедания, жирными из-за проблем с водой в общежитии волосами безликого черного цвета и излишне широким, приплюснутым носом, не должен был иметь и малейшего шанса находиться рядом с ним. И, тем не менее, я продолжал уверять себя в том, что у меня на любовь к Александру право, в отличие от некоторых его пассий, было. Я хотя бы познакомился с ним честно, без всякого умысла и по-своему был с ним искренен, что ему, по сути, нахер не сдалось.

- Не стыдно быть на поводке у этого,- он дернул носом, будто учуяв в комнате вонь. Вступаться за друга почему-то не хотел, да и Чебрицкому это, кажется, было совсем неинтересно.- Картавый,- постарался открыть только один глаз, но второй последовал примеру и теперь также лениво глядел на меня,- ты пиздец мелочный,- чувствуя неловкость под напором недовольного взгляда я глядел на собственные погрызенные ногти. Болезненно-бледная кожа из-за темной рубашки выглядела хуже, чем обычно и, я уверен, лицо было таким же страшным.- Барышня кисейная.

То, что Александр пытался меня разозлить, было очевидно, но я, то ли к счастью, то ли к сожаленью, был не настолько многогранен, чтобы содержать в себе больше двух причин для такого специфического развлечения: он либо хотел вывести меня на эмоции, чтобы я заговорил, либо, узнав о моей симпатии, решил поизмываться. Судя по недавним событиям, целью был именно голос, и я из элементарного чувства противоречия даже хотел продолжить молчать, но это означало бы согласиться с правилами его игры, а потакать Александру я хотел в последнюю очередь. Не потому, что я был обладателем огромной силы воли. Я знал, что так буду нравиться ему еще меньше, а внутри все еще жило что-то, желающее его любви.

Темная комната, семь часов вечера, январь. Осмелев, закопошился под кроватью таракан, которого не смеет прервать тишина. Что-то грохочет за окном и шумно вздыхает старенький Вовкин ноутбук, в который раз перезагружаясь. Я мечтаю о том, чтобы допустить ошибку. Я готов к этому и уверенно гляжу на парня перед собой, пока его узкие губы складываются в лукавую ухмылку. Я вжат в матрац и чувствую, как затекает спина, но не пошевелиться – надо мной, низко склоняясь, нависает длинное чебрицковское тело. Шумно сглатываю, что добавляет неловкости, зная его – односторонней. Одновременно хочется оттолкнуть его от себя и поверить, что он позволит прижаться к себе, но руки предательски онемевают и отказываются двигаться. Как и все остальное. Живы только мысли, мечущиеся от наших почти соприкасающихся носов до суперпозиции моего состояния. Под напором его взгляда все меняется: комната вмиг исчезает, сменяясь на что-то неопределенное и несуществующее, оставляя нас вдвоем. Мне кажется, что мое тело становится больше и никак не может уместиться в пространстве. Кажется, что щеки раздуло и теперь они свисают с лица, а язык стал размером с собачий. Кажется, что я стал больше обычного себя, будто изменился в размерах, как надутый шарик. Александр же остается таким же: красивым, складным, правильным.

- Уходи,- хрипло, слишком высоко и сипло. В ответ – все та же ухмылка, но вовсе не победная и радостная. Разочарованная? Кажется, так.

- Слабак,- он поднимается рывком, так резко, что хочется повернуть время вспять и продолжить молчать, чтобы вернуть тепло, волнами спускающееся от него. Дверь громко хлопает позади, заставляя тело, до этого стремившееся вжаться в текстиль, содрогнуться. И хочется спрятаться хоть куда, но, кажется, игра только началась.