Вальс в никуда
Т/и готовилась к своему дню рождения за месяц. Идея бала в стиле XIX века пришла спонтанно — она увидела в интернете фото кринолинов и фраков и поняла: «Хочу». Катя помогала с организацией, Дима вызвался быть ответственным за музыку, а Ваня… Ваня просто сказал: «Приду в самом красивом костюме».
Т/и не придала этому значения. Она рассылала приглашения всем, кого знала: старые подруги из универа, коллеги по салону, несколько постоянных клиенток, Катя с Димой и Гордеем, Ваня, её родители. Танцпол в арендованном лофте обещал быть полным.
25 июня она встала рано. Волновалась, но не из-за гостей — а из-за платья. Тёмно-синий бархат, корсет, пышная юбка, кружево. Волосы уложены в высокую причёску с локонами. Туфли — шелковые балетки (танцевать в кринолине в каблуках — садизм).
— Ты выглядишь как героиня Толстого, — выдохнула Катя, когда т/и спустилась в гостиную.
— Надеюсь, не как Анна Каренина, — усмехнулась т/и.
— Та плохо кончила.
Катя рассмеялась, поправила на ней кружевную брошь и шепнула: «Сегодня кто-то упадёт к твоим ногам. Я чувствую».
Т/и закатила глаза. Она не знала, что Катя говорит не просто так.
***
Бал
Лофт преобразился: свечи в канделябрах, живые цветы, струнный квартет в углу (Ваня настоял, сказал, что это «для атмосферы»). Гости прибывали в платьях и фраках, и т/и ловила себя на мысли, что это лучший день в её жизни.
Она встречала каждого, улыбалась, смеялась. Родители обняли её, отец — в военном фраке деда — прослезился.
— Пап, не реви, — сказала т/и.
— Ещё потанцуем.
— Обязательно, — кивнул он.
Ваня пришёл последним. В тёмно-сером сюртуке, белой рубашке и бабочке. Волосы чуть длиннее обычного, завитые на концах. Он смотрел на т/и так, будто видел впервые.
— Ты… — начал он и запнулся.
— Прекрасно выглядишь.
— Спасибо, — ответила т/и легко.
— Ты тоже. Проходи, шампанское в дальней комнате.
Она не задержала его. Пошла дальше встречать гостей. Ваня остался стоять с бокалом, провожая её взглядом.
Катя подошла к нему тихо:
— Соберись. Сегодня или никогда.
— Что? — не понял он.
— Ты знаешь.
Катя улыбнулась и ушла к Диме, который держал на руках засыпающего Гордея в миниатюрном жилете.
***
Танцы начались после ужина. Квартет заиграл вальс, и т/и, как хозяйка, открыла бал с отцом. Они кружились по залу, и т/и смеялась, когда он наступал ей на юбку.
— Ты не растеряла навык, — сказал отец.
— Папа, я никогда не умела танцевать вальс. Ты просто хороший партнёр.
Ваня стоял у стены и сжимал бокал. Он смотрел, как она кружится, как платье стелется по паркету, как свет падает на её плечи. И чувствовал, что больше не может молчать.
Он ждал момента, когда танец закончится. Отец поцеловал т/и в щёку и отошёл к буфету. Т/и поправляла причёску, улыбаясь.
— Т/и, — Ваня подошёл.
— Можно тебя на минуту?
— Конечно, — она взяла его под локоть и отвела к окну.
— Что-то случилось? Музыка не нравится?
— Музыка прекрасна. И ты… — он выдохнул.
— Т/и, я не умею красиво говорить. Но я должен сказать. Я люблю тебя.
Тишина. Т/и посмотрела ему в глаза — без испуга, без радости, без удивления. Просто спокойно, как смотрят на друга, который сказал что-то нелепое.
— Т/и?
Она моргнула. И вдруг улыбнулась — той самой улыбкой «не услышала».
— Извини, Вань, о чём ты? — она повернулась к залу.
— А, вальс закончился, а я обещала папе ещё один танец. Ты не против?
Она не дождалась ответа. Развернулась, подхватила юбку и пошла к отцу, который уже протягивал руку.
— Пап, пошли, — громко сказала она. — Ещё один вальс. Я сегодня в ударе.
Отец засмеялся и закружил её снова.
Ваня остался у окна. С бокалом в руке. С открытым ртом. Он чувствовал себя дураком. Идиотом, который прочитал свои чувства по бумажке, а его… не услышали? Или не захотели услышать?
Катя наблюдала из угла. Вздохнула.
«Началось», — подумала она
***
После ужина, когда шампанское было допито, а гости насытились, настал час подарков. Т/и устроилась в кресле-качалке, которое специально привезли для этого момента, и принимала свёртки, коробки и конверты с сияющими глазами.
Первыми вышли родители. Мама протянула бархатную шкатулку.
— Это бабушкино, — сказала она тихо. — Мы хранили для особого дня.
Т/и открыла. Там лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким сапфиром — точь-в-точь цвет её сегодняшнего платья.
— Мам… пап… — она прижала шкатулку к груди.
— Я не могу. Она же пропала после пожара?
— Мы нашли. Вернее, твой отец нашёл, когда разбирал старый сарай, — мама улыбнулась сквозь слёзы.
— Бабушка смотрит на тебя сегодня.
Т/и надела цепочку, и сапфир лег на кружево корсажа как капля ночи.
Катя и Дима подошли вместе. Катя держала на руках проснувшегося Гордея, а Дима нёс большую плоскую коробку.
— Мы долго думали, — начала Катя. — Ты для нас сделала так много. Помогла с салоном, с Гордеем, с нашими дурацкими тайнами. Короче, открой.
Т/и сорвала ленту. В коробке оказалась картина — не фотография, а именно акварельный портрет. На нём были нарисованы Катя, Дима, Гордей и… она сама, стоящая чуть сбоку, но в их общей рамке. Словно часть семьи.
— Это художница с нашего района, — сказал Дима.
— Мы попросили написать всех, кто для нас важен. Ты важнее всех, т/и. Без дураков.
Т/и на секунду зажмурилась, чтобы не расплакаться.
— Вы повесите её в салоне? — спросила она сдавленно.
— Нет, — Катя покачала головой.
— Это тебе. Домой. Чтобы каждый день видела.
Они обнялись втроём (Гордей крякнул и одобрил).
Ваня ждал своей очереди. Он держал в руках конверт и маленькую невзрачную коробочку, перевязанную бечевкой. Гости расступились — всем было любопытно, что подарит «сам Дмитриенко».
— Т/и, — начал он, чуть смущаясь.
— Я мог бы подарить тебе сертификат в спа, или новый телефон, или что-то банальное. Но я знаю, что ты любишь не вещи, а… моменты.
Он протянул конверт. Там лежали два билета.
— На что? — спросила т/и, разглядывая.
— На твой любимый оркестр в Питере. Через месяц. И не просто билеты — я договорился, ты сможешь выйти на сцену после концерта и сфотографироваться с дирижёром. Помнишь, ты говорила, что мечтаешь?
Она говорила. Месяц назад, за кофе, обмолвилась, что в детстве хотела стать скрипачкой, но не сложилось. Ваня запомнил.
— Вань, это… слишком дорогой подарок, — прошептала т/и.
— Не дороже нашей дружбы, — ответил он и добавил:
— А это открыть потом.
Он вложил ей в ладонь маленькую коробочку. Т/и убрала её в карман юбки — не при всех же.
(Позже, когда гости уже танцевали, она заглянула в коробочку. Там лежал брелок — маленькая золотая гитара с гравировкой: «Сыграй свою партию. Я подыграю». Она улыбнулась и спрятала обратно.)
***
Остальные гости дарили цветы, духи, книги. Кто-то — смешные фартуки с принтами, кто-то — свечи ручной работы. Но цепочку, портрет и брелок т/и запомнила особенно.
А потом начался вальс. И отец протянул ей руку. И Ваня остался у окна с невысказанными словами.
И всё пошло, как было описано.
***
После бала т/и не поднимала тему признания. Ваня пытался заговорить — в салоне, в переписке, по телефону.
— Т/и, ты слышала меня тогда? — спросил он через два дня.
— Слышала что? — она отвлеклась от планшета с записями клиентов.
— А, ты о чём-то говорил на балу? Извини, там было так шумно. Мы вальс танцевали с папой, я вся вымоталась.
Она улыбнулась и ушла к Кате в кабинет.
Он не сдавался. Писал длинные сообщения, признавался, что понял всё слишком поздно, что не требует ответа сразу, но хотел бы знать, есть ли надежда.
Т/и читала. И отвечала через несколько часов:
«Вань, ты классный, правда. Ты мой хороший друг. Я очень ценю нашу дружбу. Давай не будем портить её всей этой любовью, хорошо?»
«Друг». Вот оно.
Ваня перечитывал сообщение десять раз. Вспоминал, как сам когда-то писал т/и «ты идеальный друг». Теперь чаша весов повернулась.
Он страдал. Но молчал. Потому что если он будет давить, она исчезнет — не так, как раньше, с побегом, а тихо, вежливо, без скандала. А это было бы хуже всего.
***
Через неделю после бала т/и приехала к родителям. Сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем.
— Дочь, — спросил отец.
— Тот парень, который смотрел на тебя как побитый пёс после вальса. Он что-то говорил тебе?
— Говорил, — т/и вздохнула.
— Сказал, что любит.
— А ты?
— А я пошла танцевать с тобой.
Отец помолчал. Потом погладил её по руке.
— Ты боишься?
— Нет, — т/и покачала головой.
— Я не боюсь. Просто… я устала чувствовать. С ним когда-то было слишком больно. С Димой — обидно. Сейчас я спокойна. А спокойствие дороже любви, пап. Правда.
Отец не спорил. Он только обнял её и сказал: «Ты права. Но если передумаешь — он хороший. Я видел».
Т/и улыбнулась в чашку.
— Может, когда-нибудь. Но не сейчас. Пусть пока побудет в моей френдзоне. Полезно иногда меняться местами.
***
Ваня не сдаётся.Он не прекращал общаться. Приходил в салон, приносил кофе, смешил её историями со студии. Но теперь в его взгляде было что-то новое: надежда, смешанная с принятием.
Он ждал. И был готов ждать долго.
— Ты тоже когда-то меня френдзонил, — сказала т/и однажды, когда они сидели в парке. — Помнишь?
— Я? — Ваня поднял бровь. — Не помню такого.
— Врёшь.
— Вру, — он засмеялся.
— Но теперь я на твоем месте. и знаешь.это весело. — сказала т/и.
— Тебе весело, а мне больно.
— Потерпишь, — она потрепала его по голове, как котёнка. — Ты сильный.
Он вздохнул, но улыбнулся.
Катя, наблюдавшая из окна салона, покачала головой.
— Дима, — сказала она мужу, который возился с Гордеем. — Кажется, началась новая эра.
— Какая?
— Эра, когда т/и — королева френдзоны. И она в ней прекрасна.
__________________________________
1507 слов, отлично