абсолютный ноль
Ты сидела на скамейке у роддома десять минут. Или час. Или вечность.
Телефон погас. Сообщение Вани растворилось в темноте экрана. Ветер трепал волосы, где-то лаяла собака, и пахло осенью.
А потом ты встала. Отряхнула джинсы. Вытерла лицо — сухо, слёз больше не было.
И пошла обратно.
Входная дверь роддома тяжёлая. Толкнула её плечом. Коридор пах лекарствами. Медсестра у поста удивлённо подняла бровь:
— Вы та, которая выбежала?
— Да, — ты улыбнулась.
— Напугалась за подругу. Всё хорошо. Можно к ней?
— Палата 312. Но там уже посетитель.
— Знаю. Это отец.
Медсестра кивнула, пропуская.
Ты шла по коридору размеренно, как по лезвию. В голове — тишина. Не звенящая, не больная. Просто пустота. Будто кто-то взял и стёр все эмоции ластиком.
Палата. Дверь приоткрыта.
Катя лежала с малышом на груди. Дима сидел на стуле рядом, держал её за руку. При твоём появлении он вздрогнул и вскочил.
— Т/и, я…
— Привет, — перебила ты спокойно.
— Как малыш? Как вес? Уже покормили?
Твой голос был ровным ровно настолько, что это пугало больше крика.
Катя открыла глаза. Она ждала истерики и обвинений. Но ты просто подошла, заглянула в свёрток и улыбнулась.
— Красивый. Какой нос курносый — в маму. А уши, смотри, папины.
Дима замер. Ты посмотрела на него — холодно, без ненависти, без любви. Как на незнакомца.
— Я не злюсь, — сказала ты.
— Правда. Катя хотела как лучше для себя — я понимаю. Дима, ты любишь её — останься с ней. Вы оба заслуживаете счастья.
Дима открыл рот, закрыл.
— Но как же ты… мы же…
— Мы расстались, — напомнила ты.
— Уже давно. У каждого своя жизнь. У вас теперь ребёнок. Растите его. Я помогу, если нужно. Как подруга.
Слово «подруга» повисло в воздухе, как нож.
Катя заплакала — тихо, некрасиво.
— Ты не должна быть такой доброй. Я разрушила всё.
— Нет, — ты взяла её за руку.
— Ты просто жила. А я… я что-то слишком много чувствовала раньше. Устала. Теперь мне легко.
Ты говорила правду. Внутри не было ничего. Ни обиды, ни ревности, ни любви. Только ровная серая гладь, как будто ты выпила целую бутылку обезболивающего.
***
— Педиатр сказал, мальчик здоров, — всхлипнула Катя.
— Имя ещё не выбрали.
— Давай помогу, — ты села на край постели, как ни в чём не бывало. — Смотри: если хочешь нежное — Елисей. Если сильное — Матвей. Есть ещё Гордей — коротко и твёрдо. А если хочешь что-то музыкальное — Ваня. Но вряд ли.
Катя слабо улыбнулась.
— Гордей… в честь твоего деда?
— А ты помнишь? — удивилась ты.
— Да, деда Гордея. Он был добрый. Детей любил.
— Гордей, — повторила Катя, пробуя на вкус. А потом посмотрела на Диму. — Как думаешь?
Дима переводил взгляд с тебя на Катю и обратно.
— Гордей — хорошее имя, — выдавил он.
— Значит, Гордей, — Катя поцеловала сына в лоб.
— Спасибо, т/и.
— Пожалуйста, — ты встала.
— А теперь вы отдыхайте. Я завтра приду — принесу пелёнки и смесь на всякий случай. И конверт на выписку.
— Ты не обязана… — начал Дима.
— Я знаю, — ты накинула куртку.
— Но хочу. Мы же друзья, правда?
Слово «друзья» прозвучало как диагноз. Дима опустил глаза.
Ты вышла из палаты, не оглядываясь.
***
На улице снова
Холодно. Ты достала телефон. Сообщение Вани всё ещё висело на экране. Ты прочитала его ещё раз. Потом ещё.
«Я вспомнил. Всё. И «Ртуть» — она не про неё. Она про тебя».
Ты долго смотрела на экран. А потом удалила сообщение.
Не потому что злилась. Не потому что боялась.А потому что не хотела больше ничего чувствовать. Ни к нему, ни к кому.
Ты пошла к автобусной остановке. В ушах звучала тишина. И это было лучше любой песни.