19 глава
Какой все же потрясающий мужик… нет, вот пока я варила свою сивуху или пела с девчонками песни, я не то чтобы совсем о нем не вспоминала, но как-то не страдала без его внимания. Потому что между нами сразу было все понятно — он повелитель, я наложница, которую рано или поздно отдадут куда-то замуж другому мужчине. И, наверное, я сознательно и бессознательно включалась только в те моменты, когда он был рядом, готовая дарить себя и принимать его… а потом уходить, без сожалений и рефлексий.
Но когда мы были вместе, все разумные мысли как-то подленько и не по-товарищески покидали мою голову. Впрочем, я ни о чем не жалела. Мне было с ним хорошо здесь и сейчас, я думала, чувствовала и действовала ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.
Это было что-то невероятное… когда мужчина любит не только твое тело но и…
Я принимала его вторжение, ощущала, как он проникает в мои мысли, в мою память, плывет среди радужных мечтаний и детских страхов, как он сознательно задевает те струнки, которые помогают нам вибрировать в унисон, как ловит и тут же воплощает в жизнь малейшее желание… и раскрывалась в ответ, еще свободнее, глубже, глубже…
И вот уже я сама отвечаю на каждое движение его души. Даже не угадываю — знаю раньше него, чего он хочет.
Тело уже горит, пылает, плывет и плавится. Мужские руки на груди. Я ощущаю их каждой клеточкой кожи. Шершавые, в мозолях, ладони… Я знаю, это от меча и ножей… Ты не только ментальный маг, ты воин, и только здесь и теперь я почувствовала разницу между просто мужчиной и тем, кто готов защищать свое с оружием в руках. Защищать и брать, завоевывать!
Но мы не воюем, мой властелин… я сдаюсь на милость победителя, и ты тонешь в моей слабости так же жадно, как я пью твою силу.
Если провести рукой вдоль твоей спины, вот здесь, вдоль позвоночника, ощущая кончиками пальцев, как двигаются под гладкой кожей мышцы… и чуть-чуть ноготками, вниз, вниз… ты стонешь и выгибаешься, и входишь в меня резче, до самого конца, взрывая сверхновую… а потом целуешь меня в ложбинку между шеей и плечом, там где мне сейчас почти до боли необходим твой поцелуй…
Мой повелитель… безымянный завоеватель, я хочу тебя так сильно, как еще никого не хотела за свои две жизни. Пусть даже вторая — это всего лишь несколько недель в твоем гареме.
— Мое имя Виланд… — и я с криком выгибаюсь тебе навстречу. — Ты можешь так меня звать… когда мы наедине.
Виланд… Виланд… все быстрее и быстрее, все острее и ярче, хотя, казалось бы, это уже невозможно… Зачем и как ты будишь во мне ЭТО? Может быть, потому что в тебе оно живет задавленное и задвинутое в самые дальние уголки души — это звериное желание обладать, брать, с рыком, почти с яростью? И ответное желание поднимается с самого дна моей собственной сути, такое же яростное и ненасытное — бери! Сейчас! Сейчас! Быстрее, резче, сжимая почти до боли, потому что я тоже этого хочу!!! Да! Да, да, да!..
И эхо нашего безумия улетело ввысь, отражаясь от стен паучьей крепости, унеслось куда-то гулкими коридорами, заставив мир вздрогнуть.
Я уже почти задремала, разнежившись в его ленивом довольстве большого зверя, и вопреки собственным привычкам уютно устроившись в крепких объятьях, когда сытый хищник снова встрепенулся и предложил:
— Как ты смотришь на то, чтобы искупаться и поплавать перед сном?
Открыв один глаз, я оценивающе посмотрела на склонившегося надо мной Виланда. Хмыкнула. С одной стороны — лень матушка. Я тут так уютно пригрелась… с другой — поплавать и искупаться — это было бы неплохо.
— Пошли! Только чур, не брызгаться! — заворочалась и попыталась встать. М-да… — А может, мой Повелитель отнесет несчастную затр… уставшую наложницу прямо туда, где плавают? — и сделала умильную рожицу из разряда “я — хорошая девочка”.
Как мне нравится его смех… По-моему, он сам не понимает, как здорово у него получается — совсем не по-повелительски, искренне, заразительно и как-то… ну как мальчишка хохочет — молодеет на глазах. Может быть, поэтому я иногда не могу удержаться, чтобы не ляпнуть или подумать что-то, что заставит его смеяться.
А насчет мальчишки — это я вовремя вспомнила.
До купальни меня на руках нес галантный кавалер, а вот на бортике здоровенного бассейна — метров пятьдесят в длину — уже оказался малолетний хулиган. Который снова собирался бултыхнуть меня в воду прямо с размаху!
Ага, щазз. А обезьяньи навыки на что? Я вцепилась в Повелителя всея вселенной не только руками, но и, извернувшись, ногами тоже. Так что в бассейн мы полетели дружной парочкой осьминогов.
Сначала он попытался утащить меня под воду, как настоящий осьминог, но когда я начала возмущенно булькать и брыкаться, отпустил. Как вскоре выяснилось — ненадолго. Похоже, игра в рыбку и хищное чудовище ему очень даже понравилась.
Собственно, я тоже была не против удирать во все лопатки, нырять и с визгом плескаться, когда этот Ктулху местного разлива меня догонял, дергал за ноги, затаскивая под воду, щипал за попу или щекотал. А иногда, если я коварным образом не вырывалась сразу, обхватывал щупальцами, притягивал вплотную и целовал… Пару раз мы таким макаром чуть не утонули — увлеклись и ушли на дно.
В конце концов, я как самая здравомыслящая осьминожка в этом пруду заявила, что целоваться все же удобнее на суше. А еще там, бывает, кормят ужином.
Меня тут же выудили из бассейна, укутали с головой в огромную махровую простыню, и когда я из нее вынырнула, оказалось, что Виланд уже успел нарядиться в шелковую пижаму, а мне великодушно предоставил шикарный халат. Тот самый, в котором прогуливался по саду в нашу первую встречу.
В халат я благодарно закуталась, вспомнила о брошенных куда-то за кровать трусиках и тихонько вздохнула. М-да… красная ниточка, повязанная на них, не помогла.
Вот же паразитс… повелительская мор… личико. Судя по тому, как оно нахмурилось, словно пытаясь связать несвязуемое, кто-то опять шарит у меня в голове, как у себя дома. Ну и ладно… я уже привыкла, можно сказать. А раз сам подслушал, то подумаю конкретнее — это я пыталась так себе напомнить, спросить у него про контрацепцию до секса, а не после. Не вышло.
Виланд еще больше нахмурился, вопросительно склонив голову набок и глядя на меня с удивлением, как на неведому зверушку. Это при том, что я была сейчас полностью открыта, и он должен был прекрасно видеть в моей памяти и двоих детей, и четверых внуков. Вслух я бы в жизни это не объяснила, а вот чувствами… Да, дети — это радость. Нежность, нежность под пальцами, тоненькая бархатная кожа там, где прижимаешься губами к маленькому тельцу. Запах молока и чего-то еще, неуловимого, но такого уютного… Запах счастья. Первые зубки и бессонные ночи, школьные драки и бантики на резиночках. Слезы первой любви и записки в кармане… Кривой цветочек, кое-как накорябанный под запиской, примагниченной к холодильнику. Дети… Дети — это счастье. Но это еще и ответственность. К которой в этом мире я пока не готова.
Он хмыкнул. И ответил так же — не словами, а ощущениями и мыслями. Причем там такой букет был… и удивление, и согласие, и что-то типа: “не переживай, не твоя проблема”. А в самой глубине еще один слой, и еще… о том, что ребенок-полукровка эльфийских кровей — это очень много проблем. Для ребенка. А еще там что-то было про законную жену… Но все мелькнуло так быстро и спряталось так глубоко, что я не стала даже пытаться пролезть туда, куда меня пускать, судя по его лицу, не собирались.
В комнате с камином был уже накрыт ужин, на низком столике, возле которого были разбросаны подушки. И мы, не сговариваясь, молча отдали должное искусству повара, лишь изредка обмениваясь взглядами. Возникшая было неловкость постепенно таяла, таяла… и растаяла совсем, когда этот укротитель диких наложниц стал кормить меня клубникой со сливками. Мне после такого десерта надо будет обратно в бассейн нырять. А он дразнится как последний паразит! Еще и ржет, властелинская моська! И картинки транслирует про толстую… ага, орку. С моим лицом. Судорожно листающую справочник расценок на Повелителя, в поисках процедуры магического похудения. Ах так?!
Нет, у него инстинкт самосохранения совсем отказал. Намекать женщине на лишние килограммы?! При том, что сам запихивает в нее сладости, а при попытке увернуться, размазывает эту чертову клубнику мне по физиономии?!
Лад-но… между прочим, лучший способ похудеть — это французская диета! На завтрак кекс и секс, на обед секс и кекс, на ужин секс и секс… если не помогает — исключить кекс! Вот сейчас как воображу себе властелина в виде французского похудательного тренажера, будет знать!
Чем это все закончилось — можно даже не гадать. Любовь на леопардовой шкуре — это потрясающе, особенно когда после него в клубнике не только ты сама, но и повелительская пижама. И Повелитель. И шкура.
Когда мы второй раз вынырнули из бассейна, я узнала о том, что запас пижам и халатов у Повелителя большой. Причем он явно приверженец традиций — новый комплект ничем не отличался от предыдущего, кроме отсутствия клубничных пятен.
Одеться мы, кстати, дружно решили потому, что после водных процедур как-то взбодрились, и желание придавить подушку сменилось намерением заняться чем-то поинтереснее. Например, съесть еще клубники… но уже самостоятельно!
— Кстати, леди Диндениэль, — голос у Виланда серьезный, а в мыслях смех, и физиономия хитрая-хитрая. — До меня дошли слухи, что вы прекрасно владеете вот этим инструментом, — и он, как фокусник, достал из-за спины… мою гитару!
А я-то, тетеха, о ней забыла напрочь! Как бросила на веранде у Зельмы, так по сию минуту даже не почесалась! Надо меньше пить.
Любовно погладив тонкий гриф и пробежавшись пальцами по струнам, проверяя строй, я предупредила:
— Вы только не рассчитывайте на многое. Сегодня я, конечно, тоже слегка пьяна… вами. Но гномьи наливки бьют по мозгам несколько другим образом, и я за вчерашнее не отвечаю. Что вам сыграть?
— Что душа просит, — вот вроде бы улыбнулся, но глубже, в подсознании, уже серьезен.
Нет, я не буду играть ему гномью плясовую, нечего ехидничать. Да, я не знаю песен этого мира, а своих петь не могу. Музыка со мной всегда, а слова… впрочем, зачем они нужны, на самом деле? Когда в эту комнату, в этот мир и в наши души входит гениальный Шопен и его Вальс Дождя…
Ты не знаешь про дождь… но ты слышишь его тихий шорох за нежным перебором струн? Здесь, у горящего камина гитара поет тебе о легком кружении капель, о мокрых желтых листьях на дорожке в парке, о запахе осени… о волшебном танце природы чужого мира. Чужого, но уже такого близкого и так похожего на твой. И ты уже готов танцевать вместе с дождем, кружиться в незнакомом танце, обнимая тонкую девичью фигурку. Она такая хрупкая и едва достает тебе до плеча. У нее темные волосы чуть ниже плеч, карие глаза и… вдруг на чужом лице появляется моя улыбка. И глаза светлеют, светлеют… А волосы уже падают золотисто-русой волной до талии, ластятся к твоим рукам. Это мой дождь, и танцуешь ты со мной.
Я слишком увлеклась этим танцем и упустила момент, когда в мою музыку прокрались чьи-то чужие ноты. Сначала они были тихими и редкими, затем стали вплетаться в мелодию все увереннее, меняя ее, коверкая, делая неправильной. Почти угрожающей. Хотя почему почти? Они действительно несли угрозу.
Не знаю, как и откуда это пришло, но я вдруг поняла — нельзя останавливаться, нельзя прекращать играть. Да я бы и не смогла — пальцы словно сами летали по струнам, больше мне не подчиняясь.
И тут меня взяла такая злость! Эта чужая магия — я уже знаю, что музыкой в моей голове отдается именно магия! — посмела испортить такой красивый вальс и такое настроение!
Усилием воли, сбросив наваждение, я сжала зубы и вернула себе свои собственные руки. И, несмотря на то, что гитара-предательница уже и без моей помощи продолжала угрожающе звенеть чужим вмешательством, я упрямо взяла нужный аккорд, ломая злой, неправильный ритм.
Пространство вокруг странно искривилось и поплыло. Я еще видела Виланда, но он был пугающе неподвижен, с застывшим лицом и темными провалами глаз. Реальность шла волнами, то унося его куда-то далеко, то бросая так близко, что я видела пугающе-остановившийся взгляд. Где-то за стеклянной стеной искривления распахнулась дверь, и вбежал тот самый эльф… заместитель…
Музыка вырвалась из-под пальцев и ударила по нему, как тараном, сбивая на пол, скручивая в болезненной судороге стройное тело, вырывая крик. Ах ты, зараза! Да хрен тебе! Я не дам себя использовать для чего-то… чего-то гадкого!
То, что происходит — неправильно, страшно и больно отдается где-то внутри, в пустоте, где совсем недавно я чувствовала теплое и… почти родное присутствие…
Я еще никогда в жизни не боролась с… музыкой. И не получала от нее сдачи. По рукам, словно электрическими разрядами, по сознанию… А когда поняла, что не справляюсь, что чужая магия перекрывает даже мои правильные аккорды — я запела. Вплетая самое себя в свою мелодию, в эту силу, с которой я рвала, меняла чужие лады.
Голос набрал силу, взвился до фортиссимо и взорвал пространство!
Тихо… темно… мокро. Нежно шелестят в листве мелкие капли воды, стекаются в крупные и падают мне на лицо чужими холодными слезами. Дождь… дождь?! Ничего себе поиграла с магией в вальс Шопена…
Пахнет сырой землей, травой, грибами… а еще чем-то знакомо-неприятным. Болотной гнилью! Звуки, постепенно прорывающиеся сквозь схлынувшее наваждение тоже странные. Точнее, для спальни странные. Вот это наверняка кричит какая-то птица, а в соседних кустах шуршит и попискивает мышь. Это звуки леса. Обычного ночного леса, но я-то тут как оказалась?
С трудом подняла тяжелую, гудящую голову, оторвав ее от устланной прелыми листьями земли. Непослушное, словно чужое тело не хотело шевелиться, отказывалось слушаться. Что… это было? Я опять умерла, что ли? Ну знаете… это уже входит в привычку… которая мне не нравится!