Глава 13
Я всегда была плоха в выборе людей. К сожалению, поняла я это лишь со временем. Словно сделав несколько шагов назад, наконец, увидела полную картину со всеми ее пятнами и пустыми недокрашенными местами. Тогда же мне казалось, что я несравненна во всем, что касалось людей. Мне казалось, что я с лёгкостью понимаю, когда человек врет или лукавит, когда он влюблен, когда я ему плохо. И, конечно, я с легкостью могла сказать хороший ли тот или иной человек и стоит ли с ним водиться. Я наделала кучу ошибок в своей жизни, даже страшно подумать, что прошла лишь какая-то часть и их будет в несколько раз больше, но та слепая вера в собственную исключительность и способности, которыми я не обладала – была самой огромной. Именно эта вера запустила череду ошибок, которые привели меня, в конечном счете, сюда. А если подойти обратно к картине, встать на то же самое место, эта череда сжимается до двух главных моих заблуждений – Эрика и Митч.
Если бы все закончилось хорошо, это была бы красивая история любви. Но мы не в фильме, порой я об этом даже забывала и каждый раз наделась, что вот сейчас камера отъедет, начнется музыка и все станет хорошо. В жизни любовь порой ужасно уродлива.
Я бы рассказывала о нашем любовном приключении на каждой годовщине и днях рождениях наших детей, заставляя их смущаться, но все же восторгаться своими родителями. Я бы написала сотни песен о нас – первое свидание, первый поцелуй, походы в кино и рассветы. А он бы смущался, брал в руки гитару и мы бы творили магию. Да, я грезила о нашем будущем, перед сном утыкалась лбом в скомканное одеяло и представляла как он лежит рядом.
Мы знали друг друга всю жизнь. Может быть, поэтому у нас ничего и не могло получиться. Я была уверена, что он видел во мне ту девочку-подростка, пухлую с чёлкой на пол-лица, которая заикалась и краснела, каждый раз разговаривая с ним. Я изменилась, похудела и эта несчастная челка отросла, но когда я смотрела в его глаза - там отражалась старая я, а может просто настоящая.
Да и как я могла рассчитывать на что-то, когда рядом была Эрика. Он любил ее когда-то, и я до сих пор сомневалась, что это прошло. Потому что чары Эрики никогда не проходят бесследно. Ее отпечатки, словно окаменелые следы динозавров, сохранялись навсегда и порой чудесным образом давали о себе знать.
Высокий и коренастый, девочки сохли по нему, но на уме у него была лишь гитара и стихи, которые он выводил своим невероятно красивым почерком на вырванных из тетрадок листочках и показывал мне. Стихи он складывал хуже, чем аккорды. Они были слишком простые, но при этом слишком сложные с кучей ошибок и местами без рифм. В такие моменты все внутри у меня оживало - мои стихи были лучше. Я не злорадствовала. Просто мне казалось, что вот оно, мы подходим друг другу как нельзя лучше – как стихи к мелодии. И мне не терпелось создать, наконец, что-то прекрасное вместе.
У меня всегда были проблемы с мальчиками, как и с людьми в целом. Я боялась их как огня, потому что видела как изо дня в день обжигалась моя мать. Невольно, каждого из них я сравнивала со своим отцом, подмечала какие-то фразы, которые сказал бы он, жесты, которые были присущи ему и боялась, что вот сейчас чудесным образом передо мной престанет мой отец. Папа любил меня и старался не обижать, человеком он был импульсивным и резким, в детстве я боялась сказать что-то не то и получить грозный взгляд в свой адрес, поэтому большую часть времени молчала. Так же было и с остальными. Но Митч казался другим. Он был добрым и никогда никого не обижал, по крайней мере, намеренно.
Когда дело касалось него, я не могла и двух слов связать. Даже сейчас, я думала о нем, а и даже эти мысли - недостаточные. Лишь образы, моменты – я не могла их как-то описать и поэтому бережно хранила для себя, словно старую киноплёнку.
«Недостаточно» - слово, которые всегда вспыхивало рядом с его именем. Рядом с ним я всегда чувствовала себя недостаточно худой, недостаточно красивой, недостаточно веселой, недостаточно общительной, недостаточно талантливой. Но я бы никогда не смогла сказать, что недостаточно его любила. И хотя прошло уже столько времени, и мы не общались довольно давно, порой мне казалось, что я всего лишь выдумала эту свою любовь, внушила себе его образ безупречный, подернутый слабой дымкой таинственности, образ музыканта с грустными стихами, но мое сердце по-прежнему болело, когда я вспоминала его любопытные серо-голубые глаза и глуповатую вечно смущенную улыбку.
И я могла бы соврать, что забыла. Я так и делала. Кэт и Айви всегда было любопытно. Они просили рассказать о том человеке, который растопил мое ледяное сердце. Они действительно верили, что в груди у меня кусок льда. Ведь я была неприступна, никогда не говорила о чувствах, никогда не обнималась. Была ли я такой на самом деле или это всего лишь напускная бравада? Я и сама уже не понимала. Но когда они спрашивали меня о Митче, порой совершенно неожиданно и невпопад, внутри что-то переворачивалось.
В баре за мной, что было совершенно странно, и я не понимала зачем, часто ухлестывали мужчины. И молодые парни, и даже мужчины постарше, вроде того с кем встречалась Кэт. Они были вежливы, несмотря на градус алкоголя в крови и всегда щедры. Приглашали на танец, предлагали коктейли и никогда не переходили черту, потому что знали, что за ней стоит мой брат, Джей, который крутился рядом, не отводя своего сурового взгляда, и Джек, который то и дело подходил, чтобы напомнить ухажеру, что человеческие кости на самом деле довольно хрупкая вещь. За моим столом всегда сидели до безобразия уверенная Айви, невероятно красивая и броская Кэт и пампушка Бэт, которая неизменно приковывала взгляды доброй половины бара, как мужчин, так и женщин своим словно маленькое произведение искусства макияжем. Я же все время торчала у стойки бара или пряталась в толпе и их интерес к моей персоне меня больше пугал, чем радовал.
Мне признались в любви лишь однажды, и я до сих пор с ужасом вспоминала тот день. Если сказать точнее, мне до сих пор было ужасно стыдно. Этот мальчик, мой одноклассник, передал мне листочек с признанием. Мы хорошо дружили, хотя дружба эта существовала лишь в стенах школы. Он очень переживал, сомнения и несвойственная ему застенчивость отражались румянцем на его белых как мел щеках. Я прочитала содержимое записки, отдала ему обратно и притворилась, что ничего не было. Я не знала как реагировать, ведь тогда ещё никто не проявлял ко мне симпатии и я не знала какого это. До сих пор не знаю. Ведь больше никто мне не признавался в любви.
Джей уехал домой уже почти неделю назад, когда Рик показал мне календарь на своем телефоне я долго пялилась на дату и не верила своим глазам. Словно шторы все это время были закрыты и я, наконец, открыла их, и в комнате стало светло. Сумбур и хаос, что царствовали в моей голове все это время подустали и ушли на покой, хотя и оставили после себя гору мусора, как после шумной вечеринки, на которых я никогда не была. Сегодня я просто проснулась и поняла, что всё – буря закончилась, и я снова могу идти дальше. И как бы это парадоксально не звучало, для начала мне снова нужно было окунуться в свое прошлое.
- Когда мы сможем уехать? – огорошил меня вопросом брат, перед тем как снова куда-то уйти. Он уже стоял у выхода и держался за дверную ручку, готовый в любой момент бежать. Я не знала, где он пропадает целыми днями, он не рассказывал, а я не спрашивала. А если бы даже спросила, он бы все равно просто отмахнулся или соврал.
- Ты можешь ехать. Я доберусь на автобусе.
- Ты же знаешь, что я не уеду без тебя, - сказал он серьезно, словно мои слова его задели. – В последнем письме Джек хотел, чтобы ты встретилась с Митчем?
- Откуда ты знаешь?
- Это же очевидно.
- Джек хочет, чтобы я отдала Митчу его зажигалку.
- Мы можем немного схитрить, и я сам отдам ее.
- Я должна сама. Нет, я хочу сама.
Все было немного иначе, чем с Эрикой. Мне не было страшно, мне не было тревожно. Наоборот, мне было любопытно. Я хотела увидеть Митча, посмотреть на то, как он изменился, хотя в глубине души надеялась, что он остался прежним.
- Как скажешь, - сказал он, вздохнув. – Если что, он каждый вечер просиживает в баре, про который я тебе говорил.
- Что? Почему ты мне не сказал раньше?
- А зачем? И главное когда? – он снова вздохнул и ступил с ноги на ногу. – Я тебя не тороплю, Ро. Но было бы неплохо побыстрее это все закончить. Я уже и забыл как это место засасывает. У меня уже появляются мысли открыть и здесь бар. Это знак – пора уезжать.
Он ушел, а я еще долго стояла и проигрывала его слова в голове. Он был прав. Мне и самой в голову пару раз лезли мысли о том, что можно было бы остаться здесь подольше. Мы оба ненавидели этот город и бежали из этого дома, но я, видимо как и он, чувствовала словно мои ноги проваливаются в этих зыбучих песках. И мы могли бы уехать уже сегодня, сбежать под покровом ночи, мне нужно было лишь отдать эту чертову зажигалку.
Я поднялась наверх и собрала вещи. Покидала все в сумку, на которой уже образовался тонкий, но уже заметный слой пыли. Письмо, которое лежало на прикроватной тумбочке, я сложила вдвое и сунула в карман пиджака. Мне не нужно было его перечитывать, я выучила каждое предложение наизусть. В этот раз Джек писал очень сухо и строго, и я злилась на него сильнее обычного.
Я бродила по дому не зная чем занять себя до вечера. Да и делать-то мне было особо нечего – я заполняла свои дни книгами, прогулками и сидела в баре с друзьями, здесь же это было просто невозможно. Убрать эти три составляющие моей ежедневной рутины и меня больше нет – я так и не нашла то, чем бы хотела заниматься и для чего жить. Мне ничего не оставалось, кроме как ходить из комнаты в комнату, брать в руки те или иные вещи и ставить их на место, ложиться на диван и вставать, рыться в холодильнике и включать телевизор, листать каналы и снова его выключать.
Лишь спустя полчаса этого бесцельного марафона я остановилась и поняла, что напеваю себе под нос какую-то до боли знакомую песню. Давно забытые слова и мелодия, которая не была подвластна времени, они звучали все громче и громче, словно источник звука был все ближе. И название вертелось на языке, словно назойливая муха, но я не могла его вспомнить. И я неуверенно запела в полголоса, беспокойно оглядываясь каждые две секунды, чтобы убедиться, что в доме я все еще одна. Времена моих сольных концертов, когда я крутилась у зеркала с расческой или пультом от телевизора в руках и, закрывая глаза, представляла толпу людей, которые подпевали мне, хлопали и счастливо улыбались, давно прошли. Утопая все эти годы в омуте тишины и безмолвия, теперь я пугалась собственного голоса. Но песня не хотела вспоминаться, словно хотела большего. И я сдалась непонятно откуда взявшимся отчаянию и злости и запела во все горло. Мой голос срывался и я надеялась что соседи не вызовут полицию, вполне могло показаться, что здесь происходит что-то не очень хорошее.
Запыхавшись и тяжело дыша, то ли от волнения, то ли от облегчения, я подошла к двери чердака. Мои страхи и переживания и вся моя любовь, расфасованная по коробкам, хранились именно там. На самом деле чердак хранил куда больше.
Папа как-то сказал, что в молодости мама, словно прилежная ученица, конспектировала свою жизнь. Она всегда носила с собой большие ежедневники, которые еле помещались в ее сумку. Она говорила, что там ее жизнь, такая, какая она есть, без масок, без прикрас. Я тоже вела дневник, выпросила у родителей большой ежедневник в кожаном переплете, в котором бережно выводила свои мысли. Но после очередного срыва из серии «меня никто не любит и Митчу я не нужна», я вырвала все листы, искромсала их, вылила папину черную краску для дерева, так, что от дневника осталась лишь обложка.
Я знала что меня так тянет туда. Где-то там, в одной из коробок, рядом с мамиными дневниками лежали мои тетради со стихами. Я так и не вспомнила название той песни, что мучала меня последний час, и я могла найти ответ лишь там. А еще мне ужасно захотелось найти ее дневники. И, наверное, это было главное моей целью.
Когда я была маленькой и даже постарше, больше всего на свете я боялась именно наш этот чердак. Там было темно, паутина свисала с потолков, а кривая дверь, казалось, всегда была слегка приоткрыта, отчего рождалось много образов, торчавших щупалец, лап и неправдоподобно больших рук. И меня всегда тянуло туда, и никогда я не могла ступить внутрь более одного шага. Сейчас, конечно, меня пугали совершенно другие вещи и монстры, которые когда-то жили на чердаке, изменились до неузнаваемости и приобрели совершенно другие формы.
Я зашла и включила свет – жуткая одинокая лампочка, покрытая паутиной и слоем пыли. У моего отца был талант захламлять любое помещение и это не было исключением. Казалось, что это всего лишь очередная заблудившаяся комнатка его мастерской. Везде валялись его рыболовные снасти, обрезки досок, которые жалко выкидывать и они когда-нибудь точно пригодятся, контейнеры с гвоздями и другими штуками, названия которых я даже не могу предположить – все это занимало больше половины этого маленького помещения.
Я долго рылась во всевозможных коробках, то и дело, встречая призраков прошлого: мои старые игрушки жалобно смотрели на меня, а я была уже не в силах ничего изменить. Пробравшись через эти беспросветные картонные джунгли, я добралась до большой коробки, которая стояла в дальнем углу. Открыв ее, я обнаружила то, что искала. Но я не думала, что дневников окажется так мало. Всего каких-то восемь увесистых ежедневников не заполняли и половины объема коробки. Я открыла первый, который был помечен цифрой один и начала читать, усевшись прямо под лампочкой на грязный пол. Сцена достойная фильма ужасов - сейчас начнёт моргать свет, а потом и вовсе потухнет, меня кто-то схватит за лодыжку и утащит в самый темный угол комнаты. Хотя нет, этого не произойдёт, потому что здесь ходить-то сложно, спасибо папе.
Я листала страницу за страницей, иногда мои глаза цеплялись за отдельные фразы и целые абзацы, мелькали люди, о которых слышала впервые, важные для мамы, но непонятные мне даты. Уже на третьем ежедневнике, странное чувство заполнило мои легкие. Потихоньку, еле уловимо, страница за страницей, мечты и желания моей матери, которые она так бережно выводила черной ручкой, становились все меньше, а на их смену заступали повседневные задачи и списки покупок, рецепты и совершенно бесполезные советы домохозяйкам. Словно канули они в эту рутину, болото, так и не получив никакой помощи, увязли, опустились на самое дно. Единственным человеком, кто мог их спасти, была моя мать. Но она просто не стала этого делать. Просто смотрела, как всё, что она любила, хотела всей душой и к чему хотя бы маленькими шагами шла, медленно тонет в омуте жизни и лишь вздыхала, изредка тихим голосом повторяя: Ничего тут уже не поделаешь.
То, что я увидела, было похоже на то, как стареют близкие люди. Разница в пять лет не так различима. Морщины, складки, даже легкая седина появляются медленно, крадучись становятся частью общей картины совсем незаметно и плавно. И лишь ностальгически разложив на столе фотографии на редком семейном празднике, можно понять насколько сильный урон нанесло время. Когда я сравнила первые страницы её дневника и последние, мое сердце сжалось настолько, что я перестала его чувствовать. И черная, разрастающаяся дыра на том месте готова была засосать сначала мои легкие, а потом и всё то немногочисленное, что осталось.
Я прочла все. Каждую страницу, ожидая, что вот сейчас ворвется моя прежняя мать, безнадежная мечтательница. Но этого, конечно, не произошло. Она просто перестала писать, остановившись однажды на середине последнего ежедневника, который теперь лежит на дне коробки на чердаке. Хотелось бы мне вернуться и стать моей еще девчонке матери опорой, в которой она так нуждалась. Но как я могу даже думать об этом, если даже сейчас, живая и настоящая, я едва и ужасно фальшиво играла роль кривой палки, которая лишь оставляла беспорядочные глубокие ямки в земле у её ног.
В детстве, когда за окном шел, казалось бы, нескончаемый дождь, сколько лампочек не включай, в доме было темно и мерзко, не убежишь от этого чувства, не спрячешься, мама доставала с самой верхней полки, до которой я не могла еще дотягиваться, свою небольшую шкатулку с украшениями и ставила передо мной. Я доставала украшения один за другим, бережно, словно в руках у меня были пирожки из песка, которые я часто «пекла» на ежедневных прогулках, выкладывала их на красное бархатное полотно. Увлеченная этим незатейливым занятием, я словно отогревалась, просыпалась в завтрашнем дне, где светит солнце.
Я уже давно забыла об этом чувстве. Сейчас же хрупкими драгоценностями были для меня мои мечты – детские и уже взрослые. Я давно их не доставала. Забыла неповторимый их цвет. Но они были. Они живы. И пока мое сердце билось, глаза видели и руки двигались, я все еще могла достать эту шкатулку, стряхнуть пыль, разложить перед собой и вспомнить.
Я так и сделала. В одной из пестрых коробок, которая покоилась в самом низу, фундаментом для всей этой картонной артхаусной конструкции лежали мои тетради с песнями и стихами, мои черновики – все, чем я жила свои подростковые годы. Я сложила их отдельно от всего остального – фотографий и всякой прочей мелочи, что осталась от нашей дружбы с Эрикой, потому что это было единственное, что принадлежало только мне. Я никогда не показывала эти тетради Эрике, не хотела показаться глупой и была уверена, что ей не понравятся мои стихи.
Я так жалела, что не написала в свои шестнадцать лет ничего внятного. Хотя тогда слова роились в моей голове, им было тесно, они искали выход, а я, их же хозяйка, абсолютно бесчеловечно оставила их там, задыхаясь, толпясь. А потом уже было поздно. Именно для тех слов, именно для той истории, которую я хотела рассказать. Они все-таки задохнулись, там, в тесноте, так и не увидев дневного света. Я помню, что тогда сходила с ума от подростковой неуверенности в себе, в своем будущем, а самое ужасное в том, что так любила, в своих стихах.
Достав свои старые записи, объемные сочащиеся идеями ежедневники я поняла, что натворила тогда и сколько на самом деле потеряла. Я бережно листала слегка отсыревшие исчерканные страницы, с упоением вчитывалась в небольшие зарисовки, бессмысленные диалоги, которые, скорее всего, где-то у кого-то подслушала, песни, на которые рассчитывала больше всего были отмечены большой черной и, надо отметить, кривой звездочкой, и видела эту ужасную картину своими собственными глазами. Я серийный убийца. А мои жертвы – песни, которые умерли по моей же глупой ошибке.
Местами еле разборчивый почерк скакал, зачастую я писала в темноте, проснувшись посреди ночи, пряталась под одеяло с фонариком в руках и черкала то, о чем забывала на утро. Где-то были видны прожжённые сигаретой места. А где-то я замечала, и сердце мое вздрагивало, почерк Митча, который я не могла спутать ни с чьим другим. Этот почерк в моей тетради был единственным доказательством его присутствия в моей жизни. Иногда мне казалось, что он был просто моей больной фантазией, как воображаемый друг, которого видела лишь я одна. А иногда мне казалось, что я выдумала даже его влюбленность в Эрику, только чтобы выставить его в своих же глазах главным злодеем.
Я не знала, что было после того как он признался ей в любви и как вела себя после этого Эрика. Мне было слишком неловко спрашивать, кроме того мне было стыдно, потому что я была очень счастлива тому что у них ничего не получилось. Я лишний раз убедилась в том, насколько Эрика была крута и хотела хоть немного быть похожей на нее. Она подстраивала меня под себя, и я не сопротивлялась и надеялась, что понравлюсь Митчу, если буду таскать ее одежду, если буду говорить и думать как она и слушать ту же музыку.
Я чувствовала, что они все-таки говорили о случившемся, но боялась спросить или просто узнать правду. Иногда я замечала любопытные взгляды Митча, которые он бросал в сторону моей подруги. Но это было обычным явлением, все смотрели на нее с нескрываемым интересом. Однако будучи в небольшой компании, которая образовалась у нас с течением времени, они не обменивались даже парой слов. Когда он предложил мне помочь с гитарой, я была уверена, что наконец начала ему нравиться. Приглашала его домой, когда была точно уверена, что мы останемся одни. Каждый раз надеялась, что вот сейчас, он снова покажет мне проблемный аккорд и словно невзначай украдёт мой поцелуй. Но как бы близко мы не находились, я чувствовала огромную пропасть между нами, которую невозможно было ни обойти, ни перепрыгнуть.
Между нами было так много – вся прожитая жизнь, сотни часов, что мы провели вместе, болтая у меня на кухне и поедая его любимые пирожные, тысяча приветствий и тысяча прощаний, музыка, которую мы делили на двоих и друзья, улыбки и даже слезы, волнения и беспокойства о будущем. Но в то же время между нами не было ничего – две параллельные прямые, вроде бы шли рядом, но встретиться нам было не суждено.
Я собрала тетради в охапку и понесла их в комнату, разложила на кровати свои детские сокровища и закурила. Это тоже осталось от Митча. Его уже давно не было рядом, наши отношения сгорели до основания, но я все еще задыхалась этим едким дымом. Несколько лет назад он отдал мне свою зажигалку, с выцарапанными на ней инициалами, которую я хранила все это время. Лишь Джей и Джек знали о том, что эта зажигалка для меня значит и кому она принадлежала.
«Ты никогда не сможешь бросить курить, если так и будешь держать в своем кармане эту зажигалку. Я знаю, ты видишь в этом какую-то метафору, Ро. Но, даже несмотря на то, что она еще работает, огня давно нет. И никогда не было. Прошу, отдай ее» - эти слова из письма Джека никак не выходили из моей головы. Я не видела никакой метафоры, о которой он писал. Все было куда проще – это просто была его зажигалка и всё. Его. С его инициалами. С невидимыми отпечатками его пальцев, которые так ловко перебирали струны. И до последнего я надеялась на то, что эта зажигалка станет тем мостом, что переправит меня с одного края обрыва на другой. К нему. И мне нужно было время понять, что мне хорошо на моей стороне.
Но ведь дело было не в зажигалке. Я могу ее отдать, но как я вытащу его из головы. И как мне вытащить его из этих текстов, что лежали сейчас передо мной. Я видела его между строк. Он оставил мне вредную привычку, зажигалку и эти песни, а взамен забрал слишком много. Я не могла больше писать или играть, все напоминало о нем и ничего хорошего у меня не выходило – слова не складывались как надо.
Я просидела с тетрадями до самого вечера. Поначалу я чувствовала как Тревога, словно маленькая, но просто неподъемная птичка сидит у меня на плече у самого уха и шепчет какие-то гадости, напоминает о давно прошедших днях и собственной никчёмности. Но потом мне вдруг стало легче. Я читала строчку за строчкой, исправляла ошибки, которые раньше не видела и заменяла некоторые слова на более подходящие. Ко мне пришло осознание, без стука просто ворвалось в комнату и уселось рядом. Я выросла. Как бы сильно я это не отрицала и как бы сильно ненавидела это слово, это было действительно так. Но впервые я не чувствовала безысходности. Я смаковала эту мысль и с каждой страницей все больше это понимала. Хотя может, точнее было бы сказать, не выросла, а переросла. Все эти переживания маленькой Ро, я помню их словно это было вчера и картинки одиноких вечеров и рыданий в подушку, теперь были лишь воспоминаниями я больше не чувствовала того, что чувствовала тогда. Меня это пугало и ужасно радовало. Теперь на смену неразделенной любови, низкой самооценке и ненависти к собственному телу пришли другие проблемы, другие разочарования. Но вот, что интересно. Тогда те проблемы были для меня слишком неподъемны. Мне казалось, что я не смогу их пережить. Но вот я здесь вполне живая смотрела на эти строчки и уже не плакала, уже не испытывала той лавины смешанных чувств. Остался осадок, остались шрамы, но с ними можно жить.
А еще я поняла, что уже не люблю Митча. Я так была поглощена своими старыми чувствами, так сильно вжилась в роль мученицы, что даже не заметила когда это прошло. Да, он навсегда останется человеком, которого я любила – моей первой любовью. Но в прошедшем времени, где в настоящем ему нет места. Здесь был другой человек. Когда пелена спала, я четко увидела Джея. Он стоял весь такой нервный и в то же время спокойный и холодный, словно камень и смотрел на меня своим пристальным немигающим взглядом. Я видела его так четко, что на секунду подумала, что он вернулся. Сколько же времени я потеряла.
Впервые за все это время я действительно жалела, что разбила тогда телефон. Мне нужно было позвонить Рику, чтобы узнать, когда именно приходит в бар Митч, а я не могла этого сделать и не имела ни малейшего представления где он сейчас.
Сидеть дома больше не было смысла. Хотя я была полна решимости покончить с этим всем сегодня, с каждой минутой ожидания я все больше нервничала. Скоро должны были прийти родители и мне хотелось сбежать до их прихода, чтобы лишний раз не объяснять куда я иду и когда вернусь. Хотя я и жила в другом городе и порой проводила ночи не дома, почему-то мама очень беспокоилась, когда я была на улице после десяти.
Я надела свое выстиранное платье, я была уверена, что мама не упустит такую удобную возможность и вместо того чтобы закинуть его в стиральную машинку, просто выкинет сославшись на то, что пятно размером с суповую тарелку невозможно отстирать, и посмотрела в зеркало, которое висело в ванной. Теперь, когда я представляла, что в этом увидит меня Митч, платье не казалось мне таким уж хорошим. Я долго вертелась перед зеркалом, собирала волосы в пучок, делала косу, единственную, которая у меня получалась, распускала и цепляла пряди заколками, но мне все не нравилось. Тогда я залезла в свой шкаф. Я оставила здесь добрую часть своего гардероба, просто потому что мне было жалко выкидывать эти вещи, купленные в основном моей мамой. Здесь было множество платьев, половину из которых я даже ни разу не надевала, на некоторых до сих пор висели бирки. Броские цвета резали глаза, огромные цветы, полоски, горошек – чего здесь только не было. Мне нужно было выбрать лучшее из худшего, и я его нашла. Красное платье, очень похожее на платье Лидии, скромно висело в самом углу. Мама подарила мне его со словами – «Ты вылитая Розалин». Как же я ненавидела эту пьесу.
Надев его, я снова побежала к зеркалу – из-за нервов мои движения, как бы я их не пыталась контролировать, были слишком беспорядочны, словно кто-то нажал кнопку перемотки. Я надевала это платье лишь однажды, на мамино день рождения, чтобы все родственники увидели «какая я красавица», «как я выросла», в общем, чтобы спрятать свою неуклюжую натуру за красивыми тряпками. Я весь вечер не знала куда деться, казалось, подол так и норовил подняться выше моих ушей, а лямки все время спадали с костлявых плеч. Если тогда из-за недостатка груди оно висело на мне, то сейчас оно хорошо село. Я смотрела на свое отражение и не могла ничего понять. Мне действительно нравилось то, что я видела. А грудь на удивление, даже немного выросла. Единственной проблемой оставались руки. Я не могла ходить с открытыми руками, даже в футболках я чувствовала себя некомфортно, что уж говорить о бретельках. Я чувствовала себя голой. Я порылась в своем шкафу и не нашла ничего, что можно было бы накинуть сверху. Даже в мамином шкафу я не нашла ничего подходящего. Всегда поражалась тому, что ее вес играл с моим в гонки. Я становилась меньше и мама тоже на пару размеров. Теперь она часто одевалась в детском отделе.
В конечном счете, я выкурила сигарету, надела пиджак Джека, положила в грудной карман зажигалку и пошла навстречу прошлому.