2
География нас двоих
Их дружба оказалась похожей на те самые плоские камушки для «блинчиков» — прочной, отполированной временем и притиркой характеров до идеальной гладкости, способной преодолевать сопротивление среды легкими, упругими касаниями.
Следующие несколько лет стали для Арта и Авеля временем составления собственной, тайной карты мира.
Был например «Лабиринт» — заброшенная стройплощадка с полуразрушенными стенами будущих коттеджей, поросшими репейником. Они исследовали её в дождь и в солнце, придумали свои маршруты и лазейки, нашли «сокровище» — ржавый ящик с инструментами, который превратили в тайник. Туда Авель складывал «важные доказательства»: особенно красивый перламутровый кусочек ракушки,фантик от редкой конфеты. Арт, в свою очередь, оставлял там исписанные листки — не дневник, но обрывки мыслей, стихотворные строчки, которые стеснялся показать кому-либо ещё.
И, конечно, был «Берег» — их главная точка отсчёта. То самое место, где встретились. Оно менялось с сезонами: шумное и праздничное летом, пустынное и задумчивое осенью, тихое и грозное зимой. Но для них оно всегда было одним и тем же — местом, где можно было просто молчать, глядя на горизонт, и это молчание было полным, насыщенным пониманием, а не неловкостью.
Однажды, в середине лета, когда им было по четырнадцать, случился инцидент на «территории отчаяния», как они назвали высокий каменистый выступ в стороне от пляжа. Авель, вечный двигатель и исследователь, решил спуститься по почти отвесной стене, что бы достать какую-то безделушку для их "тайника".
—Не надо, — уговаривал Арт, чувствуя, как холодеет внутри. — Там скользко. Давай с другого бока зайдём.
—Другого бока нет! Там только с воды подплыть. А я быстро!
И он полез. Арт стоял наверху, сжимая пальцы в кулаки до боли, наблюдая, как подошвы кроссовок его друга скользят по мокрым от брызг камням. Всё шло хорошо, пока Авель, уже почти у цели, не сорвался. Не сильно — просто одна нога соскользнула, он резко обрушился вниз на метр, успев схватиться за выступ, и повис над бурлящей у камней водой.
Время для Арта остановилось. Он не помнил, как крикнул, как сам оказался на краю, как лёг плашмя и протянул руку. Он помнил только широко раскрытые, полные не страха, а досады и дикого удивления глаза Авеля, и хватку его пальцев, вцепившихся в его запястье. Это был момент кристальной ясности: скрежет камней под локтем, солёные брызги на лице, невероятная тяжесть повисшего на нём друга и одна-единственная мысль, ясная и железная: «Не отпущу».
Он не отпустил. Собрав все силы, которые нашлись откуда-то из глубины паники, он подтянул Авеля так, что тот смог ухватиться второй рукой и вскарабкаться. Они оба рухнули тяжело дыша, с бешено колотящимися сердцами.
Минуту они просто лежали, глядя в синее небо. Потом Авель засмеялся. Сначала тихо, с истеричной ноткой, потом всё громче.
—Видел? Кулон! Такой красивый!— он вытащил из-за пазухи грязную цепочку с украшением.
—Идиот, — выдохнул Арт, и сам не заметил, как смех, нервный и срывающийся, вырвался и у него. — Ты полный идиот.
—Зато я героический идиот, — парировал Авель, садясь. Он посмотрел на запястье Арта, на котором уже проступали красные полосы от его пальцев. — Спасибо друг...Я бы там… ну, вымок бы конкретно.
Арт лишь мотнул головой, не в силах говорить. В этом слове «друг», сказанном без тени шутки, впервые прозвучала вся глубина того, что их связывало. Это было сильнее страха, сильнее злости. Это была ответственность.
Они шли домой мокрые, в грязи, но невероятно живые. Авель нёс кулон как трофей, а Арт чувствовал в мышцах приятную, праведную усталость. Вечером,когда адреналин улёгся, разговор пошёл о чём-то более важном.
—Ты тогда вообще не испугался? — спросил Арт, глядя, как Авель пытается очистить кулон от многовековых (как он утверждал) наслоений.
Авель задумался,что было с ним редко.
—Испугался. Но не так, как ты думаешь. Не того, что упаду. А того… что ты сверху смотреть будешь. Что ты увидишь, как я валюсь, и ничего не сможешь сделать. И потом будешь винить себя. Это было бы… неправильно.
Арт смотрел на него, поражённый. Он всегда считал Авеля существом бездонно легкомысленным, живущим только моментом. А оказалось, что тот тоже думает о последствиях, просто меряет их своей, особой системой ценностей, где боль друга значила больше, чем собственная безопасность.
—Больше не лезь туда, — тихо сказал Арт.
—Не полезу, — так же тихо пообещал Авель. — Одному — не интересно.
Они оба рассмеялись, но в этом смехе была грусть, сладкая и щемящая.Он замолчал, и Арт впервые поймал на его лице выражение, которого раньше не видел: не то грусть, не то задумчивость. Авель смотрел на огни, и его живые глаза стали серьезными, почти взрослыми.
—Мой отец, — вдруг сказал Авель, не глядя на друга, — он ушел, когда мне было пять. Сказал, что ему тесно. Что он должен «дышать». Уехал куда-то на юг. Иногда шлет открытки. Бесполезные.
Арт замер, не зная, что сказать. Его собственная семья была тихой, прочной, иногда скучноватой крепостью. Он не мог представить, как это — жить без отца. Как это — иметь папу, который существует в виде почтовых карточек.
—Извини, — пробормотал он.
—Чего извиняться? — Авель встряхнул головой, и маска беззаботности вернулась. — Зато у меня мать — кремень. И я свободный.Могу где хочу болтаться. Например, здесь, с тобой.
Он улыбнулся, но теперь Арт видел за этой улыбкой что-то еще. Какую-то щель, трещину во вселенной Авеля, о которой тот никогда не говорил. И это знание не отдалило, а, наоборот, приблизило. Сделало Авеля не просто веселым, бесстрашным парнем, а человеком. Со своей болью.
— Я… я рад, что мы болтаемся здесь, — с трудом выдавил Арт,
—Я тоже, — просто сказал Авель. — А то одному скучно мир покорять. Не с кем победы делить.
Они уже начинали понимать, что детство, это бесконечное лето, не может длиться вечно. Мир за пределами наступал: экзамены, сложный выбор, взросление.А внизу, под ногами, город зажигал огни, и море, тёмное и необъятное, продолжало свой вечный разговор с берегом. Разговор, в котором теперь навсегда были вплетены и их голоса: сдержанный, вдумчивый Арта и стремительный, звонкий Авеля. Два эха, нашедшие друг друга в шуме мира.