The Toy Soldier Tattoo [ru translation]

[Полиция Лоуренса]

Дин знает полицейский участок в Лоуренсе как свои пять пальцев. Он знает, куда нужно повернуть, чтобы попасть в тот или иной коридор, знает, как выглядят камеры. Однажды, проводя экскурсию по отделению, Джон привёл его и малыша Сэмми в подвал и запер в одной из комнат для заключённых. Они много смеялись в тот день и наедались сладостями в кафетерии полицейского участка, пока мать не вернулась за ними. В тот день его отец научил их, как правильно растрясти автомат в зале ожидания, чтобы получить нужное количество еды, при этом не заплатив ни цента. Дин до сих пор пользуется этим трюком. Он машинально подходит к рабочему столу, несмотря на то что прошло уже несколько лет, с тех пор как Джон последний раз сидел там. До сих пор морщится, когда вместо ног своего отца видит грязные ботинки Хендриксона, опирающиеся о дерево.

— Мне очень жаль, Мэри, — говорит Хендриксон. — Как бы я хотел помочь ещё хоть чем-нибудь. — По крайней мере, выглядит он искренне сожалеющим. — Мы испробовали всё возможное.

Лицо Сэма по-прежнему смотрит на Дина с доски пропавших без вести. Уголки начали желтеть: с тех пор как повесили это изображение, прошло так много времени. Смотря на неё сейчас, Дин сожалеет о том, что они не выбрали фотографию, на которой был бы изображён настоящий Сэм, а не щекастый пятнадцатилетний школьник Сэм. Он знает, что, когда его брат вернётся, он возненавидит их за то, что выбрали эту фотографию. Он даст ему подзатыльник и скажет: «Серьёзно, Дин? Это было вашим решением?» Всё будет как в старые добрые времена. Только они вдвоём. Ведут себя как прежде. Все на своих местах, и они снова братья.

Но только этого теперь не произойдёт, не так ли? Стало быть, Сэм не вернётся домой. Удача не на его стороне уже долгое время. Они просто закрывают глаза и делают шаг в темноту, постоянно ищут, протягивают руки ко всему, что помогло бы им идти дальше. Они ищут руку Сэма, чтобы он подсказал им, как его отпустить.

Дин думал, когда же настанет этот день. Он представлял себе, что будет чувствовать, много раз. Он всегда считал, что слышать, как дело о его брате откладывают в долгий ящик, будет больно. Он думал, что разозлится, придёт в ярость. Думал, что разнесёт стены. Что будет кричать и биться в истерике. Ломать всё на своём пути.

Вместо этого он просто замирает. Может быть, даже лучше не чувствовать абсолютно ничего, чем всё и сразу. Но по жилам Дина течёт ледяная кровь, и он не знает, как справиться с этим.

***

Домой они едут в тишине: никто не тянется к радио и не произносит ни слова. Единственный звук, наполняющий салон машины, — это тихое гудение мотора Импалы. Дин слишком поглощён своими мыслями, чтобы начать разговор; через пятнадцать минут они уже подъезжают к его родительскому дому. Если даже его мысли перепутались в голове, то он не может себе представить, что должна чувствовать Мэри — его мать, — которая лишь спрашивает, не хочет ли он чашку кофе, прежде чем прямиком направиться на кухню... Господи, как же она страдает. Звон кружек и жужжание кофемолки — слишком громкие звуки для такой маленькой комнаты. Если быть откровенным, Дин бы предпочёл что-то покрепче, что-то прошибающее, что-то, что может ударить так сильно, что он забудет о новостях, которые только что стали им известны. Но он не может просить мать об этом. Поэтому они берут свой кофе и молча садятся, как после воскресного похода в церковь.

Дин не может видеть Мэри в таком состоянии: она смотрит куда-то вдаль, обернув руки вокруг своей кружки. Она настояла на том, чтобы он пошёл домой, выпил кофе и немного поговорил с ней: «Удели время своей старой доброй матушке». Правда в том, что ему тоже не хватало Мэри. Он скучал по времени, которое они с их матерью проводили вместе. Если он, конечно, всё ещё может так называть её — их мать. А не его.

— Значит, всё, — тихо говорит он и перехватывает пальцами кружку — их общая привычка, — они больше не ищут.

Наводки по делу закончились ещё в прошлом году, после Рождества. Они не могут продолжать поиски Сэма, когда им не за что зацепиться. Они искали, перевернули вверх дном каждый камешек, но — ничего. Ни единой крошки.

— Теперь его на самом деле нет, — по коже ползут мурашки, когда он произносит это вслух. Слова, сказанные им, звучат так неправильно.

Дин умный парень. Он уже видел это раньше, читал в новостных статьях. Так долго можно искать только тело. Они больше не надеятся обнаружить живого человека. Можно было бы сострить: не надеятся наткнуться на версию его брата, которая живёт и дышит. Вместо этого они ищут труп.

— Мы знали, что так произойдёт, — она качает головой, кусая губы. — Слишком много времени прошло.

— Да, но не так уж и много, — Сэму бы исполнилось двадцать пять лет в этом году, — он всё ещё может быть там.

Полиция не могла обыскать каждый закуток. Внизу живота у Дина зарождается гнев, такой уродливый, разрывающий на части. Он знает, что обманывает сам себя.

— Если он и там, то он уже давно мёртв, — отрешённо говорит она. — Прошло слишком много времени, Дин. Все возвращаются с пустыми руками.

Он удивлён, когда замечает, что её лицо не выражает тоски. Последние пару месяцев он видел в ней не обречённость. Это неукротимость, мольба.

— Он мог бы прожить дни, даже месяцы. Но не годы.

— Они не должны...

— Дин. Давай поговорим о чём-то другом, — она улыбается ему, но улыбку едва заметно. Один только взгляд его матери всё ещё может усмирить его, хотя ему уже двадцать восемь лет. Это не потому что она злится на него или потому что он сделал что-то не так. Она в печали. Он понимает: она оплакивает Сэма.

— Твоя машина привлекла внимание всего отделения.

— Знаю, — даже если у них нет причин улыбаться, он всё равно искривляет губы. Так проще игнорировать Сэма и отбросить удручающие мысли на второй план. Если, заговорив об Импале, его мать решила перевести тему на менее болезненную, то он с радостью её поддержит. В конце концов, не бывает неподходящего времени, чтобы поговорить об Импале, каким бы дерьмовым ни выдался день. Она всегда выделяется из всех машин, особенно на парковке полицейского участка, где большая часть конкурентов на класс ниже её.

Среди полицейских автомобилей она королева красоты. Если честно, Дин гордится ей — точнее, тем, как много внимания она привлекает. Учитывая всю работу, которую он проделал над ней, она заслуживает этого.

— Твой брат гордился бы тобой за то, что ты завершил её, — Мэри крепко сжимает руку Дина, улыбаясь ещё шире, — так гордился.

— О, я ещё не закончил, — теперь он тоже может только улыбаться. — Закончу, когда Сэмми увидит её.

Он убедился, что сделал все мельчайшие детали правильно: начиная с игрушечного солдатика в вентиляционном отверстии и заканчивая кассетами с записями, которые так любил его брат. Она будет готова к встрече с ним, когда он вернётся.

***

Кастиэль вовсе не против ленивого утра. С тех самых пор, как они открыли салон в девять утра, у них был довольно простой день. Ни у него, ни у Бенни не было много записей на сегодня, а с их местоположением людей с улицы за татуировками приходит не так много. Это затишье даёт ему время поработать над собственными проектами, и Бенни разрешает ему заняться своими делами.

Последним клиентом этим утром была девушка, пришедшая за татуировкой созвездия. Большая Медведица, если Кас не путает. Он внимательно слушал, когда девушка поясняла ему, правда. Просто забыл за последний час или два, так как начал работать над новой татуировкой. Бенни попросил его некоторое время назад набросать что-нибудь для него самого, чтобы Кас мог получить тату от самого Лафитта, если будет желание. А желание у Каса, честно говоря, есть. Он просто не до конца определился с конкретной формой и местом татуировки.

Когда дверь открывается, он резко поворачивается в ту сторону, где стоит только что вошедший посетитель. Новые люди означают, что происходит что-то интересное. Ну, такая вероятность, по крайней мере, есть. Если они не спросят Бенни. Всё-таки он более известный из них двоих. Он тот парень, чьими работами люди восторгаются в Инстаграме. Люди говорят о Бенни, рекомендуют его. У Каса популярность не такая большая. Он новенький в этой сфере, поэтому его знает меньшее число людей. Даже если количество его подписчиков постоянно растёт, он всё равно не так хорошо известен.

— Ну и ну, кого к нам занесло! — радостно говорит Бенни. — Дин! Сколько лет, сколько зим.

— Привет, Бенни, — говорит парень (Дин, как предполагает Кас) и слегка приподнимает уголки губ. — У тебя всё ещё есть эскиз, который ты нарисовал мне? Тот, для Сэмми?

Кас, может, и вообразил себе это, но ему кажется, что он слышит волнение в голосе Дина. Очень слабое, но оно ставит под сомнение искренность его улыбки.

— Ну конечно, — Бенни переводит взгляд на часы. — Хочешь сделать её сегодня? — парень просто кивает, — не думаю, что у меня есть время, малыш. Ко мне должны прийти через час.

— Понимаю.

— Мы могли бы сделать её вечером, если ты не занят. После работы.

Кастиэль не нарочно перестал следить за разговором, это просто происходит. Что-то в Дине привлекает его внимание. То, как непринуждённо они разговаривают с Бенни, показывает, в каких дружеских отношениях они находятся (вероятно, они хорошие друзья). И причины этого ему ещё предстоит выяснить: ему кажется это довольно неожиданным. Дин не похож на людей, которые, как правило, заглядывают к ним: его клетчатая рубашка, джинсы и рабочие ботинки делают его больше похожим на заурядного парня, а не на того, с кем обычно проводит время Бенни.

Но Каса завораживает не это, а его лицо. Он не может отвести взгляд, совсем. Может, это из-за глаз или манеры поведения, но что-то приковывает внимание Каса, и он никак не может разобраться, что именно. Это выводит его из себя.

Он снова подключается к их разговору, как раз когда Бенни говорит, что они закрывают салон на следующей неделе (Бенни не будет в городе, а у Каса запланировано семейное мероприятие), но он предлагает Дину прийти в следующий понедельник, когда они снова откроются.

— Прости, Дин, — извиняющимся тоном говорит он. — Если хочешь, можешь отнести рисунок кому-то ещё. Я не против.

Взгляд, которым Дин награждает Бенни, чётко даёт Касу понять, что он очень не хочет этого делать.

— Даже не знаю... Можешь кого-то посоветовать? Нельзя облажаться с этой татуировкой, — он качает головой. — А знаешь, забудь. Я могу подождать. Ничего страшного.

— Ещё раз извини, Дин, — Бенни молчит с минуту, переводит глаза на Каса и, когда они встречаются взглядами, наконец говорит снова: — А вообще знаешь, что? Это же очевидно. Я нашёл тебе парня. Кас, ты же не занят сегодня днём, так? У тебя был сеанс с той девушкой утром, да?

— Да, — подтверждает он, смутившись, — не занят. А что?

— Прекрасно. Это и есть тот парень, о котором я тебе говорил.

Дин резко переводит взгляд на него. Он словно оценивает его, проверяет, может ли доверить этому парню своё тело. Кас не осуждает его за это.

— Покажи ему своё портфолио, — говорит Бенни, затем обращаясь к Дину: — Кас может перерисовать эскиз, чтобы он больше соответствовал его стилю, и сделать татуировку. Я буду всё время здесь наблюдать за его плечом. — О, как это обнадёживает. — Я прослежу, чтобы он всё сделал правильно. Как насчёт этого?

— Наверное, я не против, — говорит Дин.

Они не так много болтают, после того как Дин просмотрел портфолио Каса и дал своё согласие. Кас делает исправления, которые считает необходимыми, Дин их одобряет, и теперь всё, что им остаётся, — это приступить к делу как таковому. Место татуировки... интересное. Дело не в том, что Кастиэль против татуировок на бедре или не хочет делать их в таком месте. Перспектива склоняться над ногой Дина следующие три часа не такая уж и плохая. То есть, вообще не плохая. Его участь могла оказаться и намного хуже, чем просто нагибаться перед привлекательным парнем и получать за это деньги. Правда.

Татуировка Дина будет отличаться от той, которую он предполагал себе сделать, когда только зашёл в салон. Их стили слишком разные, чтобы полностью соответствовать, но по поведению Дина нельзя сказать, чтобы он был сильно против.

Бенни вроде даже понравилась его работа. Кас немного удивлён тем, что Лафитт, который обычно очень защищает свои рисунки, только одобрительно кивает, когда приходит их проведать, и возвращается к своей работе.

С ним очень приятно иметь дело. В смысле, с Дином. Ему явно не в первый раз загоняют чернила под кожу, и это видно по тому, как он держит себя в руках. Он старается расслабиться, насколько это возможно, и сохранять спокойствие. Что особо примечательно, он не боится иглы, даже не морщится, когда она внедряется в его кожу. Он просто сжимает зубы и изо всех сил старается вести себя тихо. Они работают в тишине большую часть времени. По крайней мере, до тех пор, пока мастер не начинает затенять татуировку. Тогда невозмутимая стена, которую Дин выстроил вокруг себя, рушится, как фасад здания. Хотя Кас должен концентрироваться на татуировке и работе, он начинает разговор, пытаясь отвлечь его. Сначала они немного говорят о предыдущих татуировках Дина и причинах, по которым он делал их. Общаться с ним легко и просто: он говорит свободно, его не нужно принуждать, и он выдерживает нужные паузы, не превращая их в неловкое молчание.

— Знаешь, Сэмми они очень нравились, — говорит Дин, искривляя губы в улыбке. — У папы была машина, и брат всегда играл там с этими солдатиками. Через некоторое время они застряли в вентиляции.

Улыбка на его лице становится шире, и на секунду Кас отвлекается, потому что ему нужно набрать ещё краски.

— Он старше или младше?

— Младше, — Кас замечает, что теперь Дин кажется намного счастливее по сравнению с тем, когда только пришёл. — Я всегда всю вину сваливал на него. Но он хороший парень. Стэнфорд. Можешь себе представить? Малышу достались все мозги в семье. Прямо как моей матери. К этому моменту он должен был бы уже стать юристом.

Кастиэль не поднимает глаз, пока не наступает пауза.

— Вообще-то я не знаю. Может, он бы всё ещё учился. Сэмми пытался объяснить мне всё это какое-то время назад, но такая информация просто не усваивается в моей голове, понимаешь? Право очень сложное. Он так и не закончил первый курс, так что, видимо, я никогда не узнаю.

— Право сложное, — подтверждает Кас, улыбаясь. — Что-то случилось? Можешь не говорить, если не хочешь.

— Да, — мышцы на ноге Дина напрягаются, когда Кастиэль проходится по тем местам, где уже касался иглой, — мы до сих пор не знаем, что произошло и почему. Никаких точных данных, по крайней мере. Они уже не так активно его ищут, поэтому, думаю, мы никогда не узнаем. — Он замолкает на несколько мгновений. — Вообще-то они сделали это сегодняшним утром: вызвали нас с мамой, чтобы сообщить новости. Хорошо хоть догадались сказать об этом не по телефону.

Кас не знает, что ответить на это. «Мне жаль» кажется вынужденным и неловким. Несмотря на то что слова никак не улучшат положения дел, он всё-таки говорит их. Дин на это лишь строит гримасу.

— Да, спасибо. Мы знали, что это бесполезно. Просто решил, что раз Сэмми вряд ли вернётся домой, то таким образом я сохраню его рядом. Пускай даже на своей ноге.

— Жаль, Бенни не смог этого сделать, — Кас переводит взгляд на Лафитта, который сейчас работает за стойкой, проверяет записи на следующие дни. — Наверное, это значило бы для тебя больше, если бы он сделал тату.

— Бенни доверил тебе делать это, а я доверяю ему. Это по-прежнему его рисунок. К тому же, у меня уже есть одна татуировка от него. Спасибо за эту.

— Разумеется.

Дин весь светится от счастья, когда Кас хлопает его по ноге и говорит, что он может пойти посмотреть на татуировку в зеркало. После Сэма они переводят тему на более простую — говорят о Касе и его братьях и сёстрах (точнее, об их отсутствии), о его татуировках и о том, как они познакомились с Бенни. В какой-то момент времени Лафитт присоединяется к разговору, и настроение только улучшается.

Разговаривать с Дином легко. Он очень прямолинейный. Когда говорит о смерти своего отца и татуировке с номерным знаком, он звучит почти беспристрастным. Однако впоследствии в нём загорается искра. Как только Бенни спрашивает что-то об Импале, он начинает оживлённо рассказывать о ней всё: как он чинил машину, как много работал над тем, чтобы сделать её идеальной.

Бенни наблюдает за ними всё время. Сначала он подошёл проверить их, а когда практическая работа была закончена, оставил их наедине. Он просто занимается делами — Кас, если честно, вообще не обращает на него внимания — и позволяет ему работать самостоятельно.

— Хорошая работа, малыш. Я бы лучше не сделал, — по представлениям Бенни, это комплимент. — Ты поедешь домой так, Дин?

— Я собирался, да. Не могу же я вот так оставить свою детку. К тому же, всё нормально. Больнее всего будет позже.

— Джинсы будут тереться о неё, даже если обернуть специальной плёнкой. Постарайся по возможности не трогать это место, когда вернёшься домой. Так оно заживёт быстрее, — советует Кас Дину. — Спортивные штаны обычно идеальный вариант для таких вещей. Лучше всего просто усесться перед телевизором в семейниках, если есть такая возможность.

Кас сам жил в одних трусах и спортивках первое время, когда только сделал себе татуировки на верхней части бёдер. Наверное, делать их за одну неделю было плохой идеей (как для его кожи, так и для кошелька), но он желал этого, поэтому и решился.

— Ухаживай за ней, через две-три недели будет полегче. Полностью заживёт где-то через три-четыре. У каждого по-разному.

***

Дин услышал Каса, когда тот сказал, что ему нужно что-то лёгкое и продуваемое, что он не должен надевать ничего слишком узкого и оставить кожу дышать. Он воспринял это как совет, но, поразмыслив, решил проигнорировать, отправившись на поиски алкоголя. Ну, хотя бы сегодня, спустя три дня после похода в тату-салон. Он хорошо ухаживал за ней и соблюдал чистоту. Не так уж много дней человек может находиться взаперти и бродить по дому в одних трусах и футболке.

К тому же, сегодня у Джо выходной, а с их удачей шансы на то, что их расписание совпадёт, так же малы, как вероятность встретить единорога. Он не может упустить такую возможность. С тех самых пор, как Джо начала работать в больнице, она была очень занятой. Занятой настолько, что сначала они начали видеться только раз в неделю, потом раз в две недели, а затем, в лучшем случае, раз в месяц. По этой причине, когда им удаётся встретиться, воссоединение происходит намного веселее, но это всё равно отстой. Неимоверный.

Естественно, Джо любит жаловаться на своё ночное дежурство (ладно, Дин понимает, ночное дежурство — это ужасно) и часто говорит о своей великой влюбленности в девушку, которой — он уверен на сто процентов — она тоже нравится. Он слышал истории, и, по его мнению, каждый, кто позволяет тебе спать на своих коленях и гладит твои волосы, неровно к тебе дышит. Особенно, если вы знаете друг друга пару недель. Но кто такой Дин, чтобы судить?

— Всё ещё не поговорила с ней, да? — весело спрашивает он. Она лишь опускает взгляд на свою бутылку пива. — Господи, Джо, ты серьёзно? Обычно ты выше этого.

Первое упоминание об Анне было две недели назад, и с тех самых пор эта тема не прекращалась. Анна то, Анна это. Она, должно быть, невероятно милая, раз Харвелл совсем потеряла голову.

— Знаю, — Джо стонет, схватившись за голову. — Я просто не хочу, чтобы всё полетело к чёртовой матери, понимаешь?

Она переводит взгляд на свою мать, которая счастливо болтает с постоянными посетителями в другом конце бара.

— Послушай, если бы я не знала, что она лесбиянка, всё было бы замечательно. В смысле, это было бы плохо, но лучше, чем сейчас. Я бы могла записать её как натуралку, и она навсегда стала бы моей Трагичной Гетеросексуальной Влюблённостью. Но это не тот случай. Только если теперь натуралы не носят значки ЛГБТ. То есть, наверное, носят: они же Наши Верные Союзники.

— Тогда почему ты просто не спросишь её? Это не так трудно: «Эй, Анна, не хочешь выпить со мной?»

— Это не так просто, Дин, — она качает головой, одарив его раздражённым взглядом. — Смотри. Вчера она предложила подвезти меня домой. Ладно, просто был длинный день. К нам попала девушка в ужасном состоянии. Это просто чудо, что она вообще выжила. Я выбилась из сил.

Мешки под её глазами говорили сами за себя, но Дин отнёсся к этому с уважением и промолчал, когда она только вошла. Он уверен, что сам выглядит не многим лучше.

— Я уснула в машине, и она разрешила переночевать на её диване, а потом приготовила завтрак на двоих где-то... в пять часов вечера как ни в чём не бывало. Просто сделала вид, словно это самое обыкновенное дело. Она меня так огорчает.

Он подносит бутылку пива к губам. «Боже, это то, что нужно».

— Зато теперь ты знаешь, что она свободна.

— Ты прав, наверное. Боже, это было бы так неловко. «Привет, дорогая, а что это за незнакомка спит на нашем диване?» — он фыркает от смеха. — Тем не менее это был кошмар. Но хватит о моей несуществующей личной жизни. Это просто жалко. Что нового у тебя, Дин?

— Ха. Думал, мы говорим о чём-то не жалком, — ему не нужно напоминать о его неловкой влюблённости в нового тату-мастера его лучшего друга. — Ты ошибаешься, если думаешь, что у меня всё прекрасно.

Дин должен признаться, что он, э... думал о Касе больше, чем следовало бы. Он пару раз ловил себя на том, что обновляет его блог. Когда тот наконец-то выложил фотографию диновской татуировки с очень приятной надписью под ней — Дин, честное слово, не помнит, что именно там было написано, — сердце Винчестера пропустило удар. Причиной был даже не тот факт, что Кас обладает привлекательной внешностью (а Мать Природа уж точно верно разыграла свои карты, когда создавала, чёрт его подери, Каса), но что-то в нём заставляло сердце Дина биться чаще, а его ладони — становиться влажными.

— Ну же, Дин. Я поделилась. Теперь твоя очередь. Неужели никто не нравится? Может, кто-то новый появился в твоей жизни? Пожалуйста.

— Не... совсем. Может быть, — он качает головой. Это так глупо. Наверное, даже больше, чем глупо. Просто фирменная тупость Дина Винчестера. — Ты знаешь, я наконец-то сделал татуировку для Сэмми.

— Пожалуйста, только не говори, что ты втрескался в Бенни. Потому что это было бы крайне неловко.

В ответ на это он начинает громко смеяться:
— Господи, нет.

Дин был влюблён в него несколько лет назад. Это было мимолётное увлечение, больше походившее на идеализирование, чем на что-либо ещё. Но что ему оставалось делать? Бенни чёртов король на кухне, что ещё мог сделать Дин, как не влюбиться в него?

— У него в салоне работает новый парень.

— Кас, верно? — спрашивает Джо. — Он делает мне татуировку через пару дней.

— Да, это он. Он сделал и мою. Он замечательный, — Дин чувствует, как его губы расплываются в улыбке, когда вспоминает, каким осторожным был Кас, пока работал с ним. Каким нежным. Каким приятным в общении.

— Думаю, он тебе понравится. У него такая крутая татуировка на руке, — Дин пялился на неё, пока Кас работал и, ладно, может, он смотрел больше на его лицо, чем на тату, но ей необязательно знать об этом. — Я пытался найти повод снова увидеть этого парня, и... не получается.

— Я правильно услышала? Дин Винчестер не может очаровать парня? Мы что, в параллельной вселенной? Мне это снится? — у Джо улыбка до ушей, — ты болен? У мамы есть градусник. Может, тебе прилечь?

— Ох, Хар-Хар, очень смешно, — его палец вырисовывает круги на горлышке бутылки. — Я просто не в форме.

— Конечно, Дин. А что, если бы ты был в форме?

У него нет другого выхода, кроме как пустить в ход тяжёлую артиллерию. Дин роется в карманах и достаёт телефон, где открывает Инстаграм Каса.

— Сама посмотри, Джо Харвелл. Не думаю, что ты бы устояла, если бы тебе нравились парни.

— Ничего не скажешь, — задумчиво признаётся она, — ты прав насчёт татуировки. Что сбило тебя с толку?

— Сэмми.

Ранее этим вечером он уже говорил ей, что они свернули поиски его брата. Что Сэм теперь никогда не вернётся домой, только если они случайно не найдут его тело. Эта мысль всё-таки ранит, несмотря на внешнее горькое безразличие.

— Я знаю.

При упоминании его брата любая беседа прекращается. Даже с Джо, которая знает его много лет, которая помогала Дину сидеть с братом, когда он ещё был маленьким мальчиком и нуждался в подгузниках. Он предполагает, что она тоже в своеобразном трауре. Как только случается что-то плохое, она с головой погружается в работу, вынуждает себя трудиться упорнее. Дин наблюдал за тем, как она вела себя, когда умер её отец. Это было незадолго до смерти его собственного.

— Значит, они сдались?

— Видимо, у них не было причин продолжать. У них не было улик с тех самых пор, как последняя зацепка привела их в никуда.

Дин отдаёт себе отчёт в этом теперь, когда гнев по поводу всей этой ситуации немного стих. Злость всё ещё таится внутри, и она вскипает при каждой возможности. На самом деле просто негде искать — уже нет. Прошло несколько лет даже с тех пор, когда экстрасенсы стучались к ним в двери и говорили, что его брат всё ещё там, живой или мёртвый.

Их мать никогда не верила им (экстрасенсам), но они всё равно искали, даже если их услуги были незаконными и они говорили вещи, которые были слишком хороши, чтобы даже казаться правдой. Практически каждый раз это было именно так. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Более одного раза в них зарождалась надежда, но в конце концов они понимали, что просто впустую тратят ещё больше времени и ещё больше людей. Самой важной находкой были ключи брата, которые обнаружили глубоко в кустах — на обочине у дороги. С тех пор улик больше не находили.

— Всё равно отстой, — Джо поднимает свою бутылку в воздух, ожидая, что Дин присоединится, чтобы произнести тост: — За Сэма.

— За Сэма.

Они не чокаются. Не могут. И всё же осушают свои бутылки с пивом и дают знак маме Джо, чтобы она принесла им ещё.

Дин качает головой:
— Знаешь, мы ведь даже не можем ничего похоронить. Нам объясняли это вчера.

Частично из-за этого его мать так расстроилась: им необходимо было ждать ещё пять долгих лет. Ещё целых пять лет жить с маленькой искрой надежды, что, быть может, в один день он покажется на их пороге прежде, чем они похоронят его — точнее, закопают пустой гроб.

— Он должен отсутствовать в течение семи лет, и тогда мы сможем обратиться в суд, чтобы его признали погибшим.

Шанс того, что им откажут в этом, всё-таки есть. Данный вариант развития событий — редкость, но порой и такое случается. Может быть, однажды они найдут зацепку и решат, что смогут найти его.

— Парню не разрешено даже иметь свою собственную могилу. Что за хрень вообще? Даже если он мёртв и лежит где-то под землёй, он не может вернуться домой.

И это именно то, что окончательно разбивает его сердце. Его брат никогда не сможет вернуться домой. У него больше нет дома. Только холодная земля, в которой он может (а может, и нет) быть погребён.

Они вновь смеются, когда Дин подбрасывает Джо до её квартиры. Никто из них не пьян, лишь слегка навеселе. К счастью, не настолько, чтобы проснуться с похмельем на утро, но как раз достаточно, чтобы на время забыть о всех проблемах.

— Я ожидаю увидеть тебя в этом тату-салоне, — говорит она, развернувшись к нему всем корпусом. — Ты, может, и не можешь помочь мне с Анной, но я, чёрт возьми, помогу тебе с этим твоим Касом.

Он не знаёт, что именно ответить на это, просто позволяет ей обнять себя и желает спокойной ночи, прежде чем уехать домой.

***

Дин помнит ночь, когда им впервые сообщили, что нашли тело, которое с большой вероятностью могло принадлежать Сэму. Даже после стольких лет, после многочисленных походов в полицейский участок он помнит. Помнит, как сидел в морге рядом со своей матерью, как дрожала её рука на его колене, пальцы которой были переплетены с его.

Секунды, во время которых приподнимали простыню, были самыми напряжёнными в его жизни. Он помнит, как истинное облегчение разлилось по его жилам, когда он понял, что это не Сэм. Но всё-таки это не единственное, что он тогда испытал. Он чувствовал разочарование, неимоверное горе, которое только предстояло познать другой семье, когда им сообщат о трупе.

Если бы это оказался Сэм, они бы уже закрыли дело. Они бы знали, что его брат вернулся к ним, что его больше нет на свете. Это бы означало, что им не придётся больше страдать. Или, по крайней мере, боль была бы другой. Они бы научились жить без него и без теплящейся внутри надежды на то, что однажды он постучит в дверь с огромной улыбкой и скажет, что он вернулся. Насовсем.

Причина, по которой Дин помнит всё в таких красках, в том, что он переживает это снова и снова изо дня в день. В том, что он по-прежнему просыпается посреди ночи в холодном поту, стекающем по его спине, и с обмотанным вокруг ног одеялом.

Каждую ночь во сне он видит своего брата, который, весь мертвенно-бледный, безжизненно лежит на полу, истекая кровью. Каждую ночь он изо всех сил кричит и зовёт Сэмми, молит Бога о том, чтобы с ним всё было хорошо.

Но этого не будет никогда.