Клятва прошлого

Вирсавие хочется, как можно дольше оставаться незамеченной, но планы незнакомки несколько иные.

Силуэт прибывшего хозяина приближается к свету от трёх свечей. На лицо падает мягкая тень, но теперь можно увидеть человека в пальто и шляпе. Опёршись всем телом на трость, глядит на пожаловавшую гостью, что больно ударяется бедром о стену попытавшись встать на ноги все еще покалывающие мурашками.

— Можешь ступать, — звучит старческий голос.
И реплика посвящена незнакомке. Та словно выучено по команде привычно и не издавая шума ретируется по лестнице на второй этаж.

Свет зажигается от люстры ослепляя глаза от непривычки. Зажмурившись и проморгав несколько раз, наконец удается сфокусировать зрение. Неприятное покалывание в ногах проходит и спохватившись, выпрямляется отряхнув со своей одежды пыль. Теперь может рассмотреть владельца дома.

Старик лет пятидесяти, в шляпе, тёмном пальто, в таких же тонах брюки и ботинки. Всем видом противоречит веку во дворе, но хорошо гармонирует с сооружением. Опёршись о свою трость с какой-то гравировкой, смотрит на свою гостью пристально и изучающе. Должно быть это из-за не совсем привычной причёски Вирсавии. Пожилые люди обращают на неё более озадаченные взгляды, чем остальные. В общем-то простая причёска каре. Только передние пряди доходят практически до пояса и обычно Вирсавия их заплетает в косички или завивает в локоны. На этот раз это были две косички. Наконец в чем-то убедившись для себя, старик кивает своим, видимо, мыслям и выпрямляется. Выражение лица перестаёт быть таким мрачным, а орлиные брови расслабляются, из-за чего складка от хмурости на переносице заметно разглаживается. Уголки губ совсем незначительно поднимаются в доброжелательной улыбке. И одними движениями, закручивает усы по очереди, из-за чего они приобретают завиток.

Вирсавия тоже заметно расслабляется. Напряжение, царившее в воздухе, оседает.

— Добрый вечер, меня зовут Вирсавия, — начинает девушка с приветствия и представившись, — думая, что дом заброшен, я в него вторглась. Простите. — Не осмеливаясь смотреть старику в глаза, опускает взгляд на свои руки, сомкнутые вместе.

— Добрый вечер, Вирсавия Риис, — в свою очередь тоже приветствует гостью пожилой мужчина, сняв свой головной убор, представляя благородную седину. — Уверен, всё так было, как вы и сказали.

— Откуда вы узнали мою фамилию? — глаза приходится поднять, и они встречаются с зеленными, что выглядят совсем неестественно.

Обычно у стариков, цвет глаз становится более тусклым и уставшим, но не в этот раз, от чего случается некий диссонанс.

— Вы мне его назвали представившись, — спокойно поясняет мужчина с тростью.

— Уверенна, что не называла своей фамилии, — в груди оседает какая-то подозрительность.

— Иначе как я мог ее узнать? — старик снисходительно улыбается, излучая таким спокойствием, что Вирсавия усомняется в своей уверенности.

Теперь, при свете, можно лучше рассмотреть такое дивное место. По правую руку от входа, лестница, что ведёт на второй этаж, куда и ушла незнакомка. Перила выполнены из камня. Поручень, что некогда был гладким, сейчас имеет сколы и трещины. К основанию лестницы скручивается завитком наружу. Декоративная головка опорной стойки выкрашена в золотой, что под властью времени стал тусклым и местами потерял цвет.

По левую руку от входа вглуби холла, начинается неосвещённый коридор. Вирсавия перестаёт блуждать взглядом. Снова забылась.

— Ну ладно, если нет проблем то, пожалуй, я пойду, — улыбнувшись Вия и уже на радостях, почти в припрыжку совершает несколько шагов.

— Отсюда нет выхода, — повторяет мужчина реплику незнакомки. — Вам придётся оставаться здесь.

Вир взглядывает в лицо старика в надежде отыскать намёк на здравость его состояния. Стало хуже, когда нашла. Безумцу можно простить его безумства, но, когда здоровый человек произносит бред, самое страшное, что это вовсе не бред.

— Вы издеваетесь надо мной? — вырывается нервный смешок, но лицо собеседника и не вздрагивает.

Вия вновь кидается к дверям и снова вторится история, в которую всеми силами пыталась не верить, но уже какой раз столкнувшись с ничем, сложно его игнорировать, хоть и мозг совершенно категорически продолжает себе врать. Остаётся в груди надежда что, если владелец сумел войти, значит, и она сможет выйти.

— Я не издеваюсь, Вирсавия Риис, — старик направляется в сторону тёмного коридора цокая своей тростью о кафель, оставляя девушку наедине со своими мыслями, давая время свыкнуться с ними.

— Постойте! — почти кричит вслед импульсивно, вследствие чего мужчина останавливается, но и не думает оборачиваться. — Как вас зовут? — Последующую реплику произносит на выдохе и более спокойно.

— Атанасиус Васерваль, — теперь исчезает, скрываясь в темноте коридора.

Вирсавия вновь остаётся наедине с собой, но теперь в голове отнюдь не опустошённость, а хотелось бы. Хотелось бы ни размышлять, ни предполагать худшего, не домысливать неизвестное. Проверив несколько раз окна, не получилось их открыть.

Отыскав вскоре разбитое стекло и просунув руку, вновь сталкивается с разочарованностью. Та же преграда из сгустка воздуха.

И в эту минуту в душе появляется отчаяние. Это чувство безысходности, когда в твоих силах совершенно ничего. Тогда, растеряв баланс, душа как галактика становится не в силах удерживать звёзды. Тогда начинается звездопад. И даже если загадать желание, катастрофичность ситуации не изменится.

Вир начинает вновь сновать по холлу не то пытаясь согреться, не то убежать от своих мыслей. Теперь и неважно, что каждый шаг эхом отдаётся по всему помещению.

На лестнице показывается фигура. Незнакомка.

— Не шумите, молю вас, — почти жалобно просит, шепча и стараясь быть как можно тише. — Здесь нельзя шуметь, — качает головой надеясь на благоразумие гостьи.

— Говори, как мне выбраться отсюда! — Вир хватает незнакомку за запястье стальной хваткой. Её уже не мало времени раздражает поведение двоих этих обителей, которые разговаривают сплошной бессмыслицей.

Испуганные бледно-голубые глазки забегали, но не кричит и не зовёт на помощь, хоть и попытавшись высвободиться, ничего не получилось.

— Нельзя шуметь. Нельзя шуметь. Нельзя шуметь... — продолжает повторять словно мантру и кажется шум её пугает на много больше, чем Вирсавия, что, больно стиснув её руки и не собирается отпускать, но всё же сжалившись, раздражённо отворачивается отпустив незнакомку, уже не в силах морально держать себя в руках.

— Ты живёшь здесь? — уже спокойным тоном задаёт вопрос незнакомке и не надеясь на ответ. По крайней мере адекватный.

— Да. Сколько себя помню, как и все остальные.

Незнакомка не помнит своего имени и проводив гостью во второй этаж, показывает жильцов. В полутемноте виднеются лишь худощавые фигуры, что, заметив Вирсавию, продолжают свои дела, но как только чужачка с ними здоровается, те мигом прячутся, высунув лишь головы из-за косяков дверей. Округлые испуганные глаза озираются по сторонам ища у своих поддержки. Здесь и дети, и молодые, и старики. Все живут во втором этаже и ведут себя максимально тихо, будто и нет их. Выглядят измучено и несчастно, но продолжают здесь жить. Всех этих людей приводит в ужас лишь упоминание о первом этаже, не то, что свобода. Только незнакомка имеет малость вольность. Приветствует хозяина, когда тот возвращается домой.

Не сказать, что в таких условиях можно жить. Осунувшиеся лица и все как один бледны.

Вирсавия, увидев такое положение, старается хоть как-то в своей голове сложить мозаики, и они складываются в страшную картину.

Старик, что показался доброжелательным и радушным, удерживает всех этих людей в доме и видимо не мало времени.

Сорвавшись с места, бежит вниз по многочисленным ступенькам. Оказавшись в холле не пытается уж более ломиться на выход, понимает, что это занятие тщетно и ни к чему не приведёт. Найдя самый тёмный уголок в освещенном холле, остаётся в своём убежище, не зная, что думать и предполагать. За ней не гоняется незнакомка, отговаривая и прося не шуметь, она слишком труслива, чтобы вылезать из своего убежища и шуметь, что видимо считается страшнее греха в этом доме. Да и Вир теперь не решается и вздохнуть полной грудью боясь, что вот-вот из-за угла появится хозяин дома. Вир не хочет участи тех людей наверху.

Из темени коридора доносится зловещий стук трости о кафель и неспешные испытывающие шаги. Девушка, больше прижавшись в угол, надеется на то, что её не найдут. Хоть и продолжения плана действий еще нет по поводу освобождения себя и остальных обителей из этого чертового дома. Шаги приближаются. Вирсавия, выдохнув, расслабляется, когда шаги останавливаются где-то посреди помещения.

— Вирсавия Риис, я не в том возрасте, чтобы играть в прятки, — эти слова громом гремят эхом отталкиваясь от стен.

***

Кабинет в тёмных тонах, как и сам собственно хозяин источает мрак. В глуби рабочее место. Много стеллажей с книгами со старыми и потрёпанными переплетами. У противоположной стены располагается диван и кресло.

Что заставляло съежится, так это чучело ворона на рабочем столе Атанасиуса Васерваль. Эта птица выглядит точно, как живая. Глаза хоть и пустые, но злые. Будто усмехается. Вирсавия быстро отрывает взгляд от чучела. Если старик ещё и таксидермист, становится ещё более жутко, чем было до сих пор.

Взгляд цепляется за картину, что занавешена тёмной тканью, за спиной сидящего.

— Почему вы прятались? — Задаёт вопрос мужчина, прервав вспыхнувшую заинтересованность Вии скрытой картиной.

— Нет, — тут же отвечает невпопад, не успев и подумать. — Точнее... — выпрямляется и теперь старается смотреть собеседнику в глаза, но не может задерживать взгляд на его холодных глазах дольше пары секунд. — Я тут встретила людей.

— Людей? — Переспрашивает дед, изогнув бровь, когда молчание затягивается.

Вир же теперь стоя визави, нервно жуёт внутреннюю сторону щеки и только сейчас удосуживается подумать. Если этот старик тот, кто держит в страхе не одного человека неопределенное количество времени, ещё и таксидермист, кто знает на что он способен. На вид и не скажешь, но кто знает.

Свои же догадки пугают. Не перестаёт жевать щёку и после того, как чувствует привкус металла во рту.

— Я пойду?

Что-что... но привкус страха Атанасиус чует за версту. Замечает судорожно трясущиеся руки, что девушка сложила за спиной, чтобы не выдавать себя, замечает, как медленно меняется выражение лица от ужаса.

— Постойте, — останавливает старик своим словом, хоть и мог перекрыть выход, как и во входной двери, но решает, что не станет пугать и без того больше. Только намерениям не суждено было сбыться. Вирсавия стала бояться ещё больше, а Атанас и не знает, что успела придумать себе в голове Вир. — Присаживайтесь, — указывает на стул с высокой спинкой, что совсем рядом с его столом.

Вир неуверенно зашагала к столу косясь то на самого Атанаса, то на чучело ворона. Присаживается, стараясь непринуждённо улыбаться, хоть и получается слабо.

— У вас красивый дом. Веет прошлым, — выдаёт Вир стараясь разрядить обстановку, но больше успокоить себя. — Не страшно, что потолок обвалиться или ещё что?

— Этот дом для меня память, которую я не хочу терять. Воспоминания ведь в итоге, это всё, что у нас остаётся, не взирая на время.

— Память о ком-то важном? О ней? — предполагает Вир косясь на ворона, что определённо надзирает.

— Вы правы, — усмехается старик, — нет ни одной истории, в чём не замешана любовь.

— Наверняка она была безумно красивой. Это была любовь с первого взгляда? — Вир позабыв про страх и опасения, принялась с интересом слушать. Всегда любила слушать рассказы дедушки о том, как они познакомились с бабушкой. Он повторял уже уйму раз, но для Вир, каждый как первый.

— Да. Очень красивой, — мужчина словно на миг, представляет её в голове, — только это была любовь не с первого взгляда. Не со второго, и даже не с третьего. Мы дружили в детстве. Играли у дуба во дворе, качались на качелях по очереди, играли в тени инсценируя собственно сочинённые сценки, — Вие нравится наблюдать за тем, как преображается лицо, когда люди говорят о чём-то приятном, — потом нас разделили долгие годы, но свели вместе родители. Нас ждал брак по расчёту, лишённый всяких радостей, что обычно идут рука об руку, после бракосочетания. Не могло ни речи быть о любви. А если в браке нет любви, то и речи нет о взаимопонимании. Мы оба знали, чем заканчиваются обычно такие браки.

— Разводом? — Вир нетерпеливо перебивает рассказ, желая, узнать побольше и в мелких подробностях, уже не обращая внимание на хищные глаза ворона и подперев подбородок рукой, продолжает увлечённо слушать.

— О разводе в моё время и не думали. Большой позор. Мужчины заводили любовниц, посещали публичный дом. Жёны же сидели с детьми несчастные и не в силах изменить свою жизнь. Тогда мы договорились, что ни за что и никогда не поженимся. Моя радость длилась до тех пор, пока сам не влюбился в неё.

— Как вы поняли, что, влюбились? Бабочки в животе? Так это происходит? — Наивно интересуется почти, задержав дыхание в предвкушении.

— Вы никогда не влюблялись, Вирсавия Риис? — старик отклонился от своей истории.

— Честно говоря, нет. Я не понимаю, как можно влюбиться. Каким образом можно понять, что вот он, человек твоей жизни. Человек, который будет роднее кровных родственников. Сама идея любви абсурдна. Это же всего лишь допомин, серотонин и окситоцин. Формула любви слишком проста. Самое страшное в любви то, что передозировка любым элементом, может вызвать сумасшествие и паранойю. А люди так рискуют.

— Придерживаетесь своей клятвы, — буркнул под нос старик, что Вир не разобрала слов. — Суть любви не в том, чтобы искать причины и ответы в химии. Раньше, когда женщины были вынуждены выходить замуж, лучшим вариантом было найти того, кого полюбишь, чтобы совместная жизнь не стала камнем на шее утопленника. Легче же воспитывать детей, уживаться в одном доме, будучи связанны не только брачными узами, но ещё и какими-то чувствами. Теперь же, когда женщины и мужчины равноправны, никто не обязан женится или выходить замуж, любовь осталась желанным развлечением всех людей. И поверьте, встретив своего человека, вы поймёте.

— Так как вы поняли, что влюбились?

— Я почувствовал, что мне больше чем не всё равно, — глубокий голос обволакивает слух, от чего хочется слушать истории беспрерывно, словно сама, вспоминая о том, чего не знает. — В душе царапались когти от того, что видел её с другим. Тогда стал подозревать, что всё изменилось, что мои чувства изменились. Только их она не разделяла. Тогда у меня созрел план, как её от себя не отпускать.

— Какой же? — Вир позабыла как дышать. Округлив глаза и уставившись на собеседника, поддавшись вперёд, ожидает продолжения истории.

— Уже поздно, — вынув из кармана жилетки карманные часы и взглянув на циферблат, заключает старик. — Продолжим в следующий раз.

Пожелав спокойной ночи и попрощавшись, Вира возвращается в холл, где незнакомка выделила ей комнатку на первом этаже. Комнатка маленькая, без окон. Только жёсткая кровать и маленький стол, где незнакомка оставила канделябр с зажженными свечами. Хоть на этом спасибо.

Вир ложится. Мысли не оставляют в покое. История, не рассказанная до конца и оборванная на самом интересном, что может быть хуже?

Как маленький червь, подкрадывается мысль. Заразительная мысль, что бы объясняло всё. Объясняло бы связь хозяина, измученных людей на втором этаже и той таинственной девушки. И всё сводится к начальному умозаключению.