Сенполия

У него была первоклассная машина бизнес-класса, которая просто кричала о состоятельности своего владельца, было видно, что он вкладывает в эту машину всю свою душу, да что там душу, приличные суммы денег. На глянцевой, зеркальной черной поверхности не было ни пятнышка, и хотя было уже довольно темно и озорялась она лишь тусклым светом фонарных столбов, я был в этом уверен на сто процентов. Я еще ни разу не сидел в подобной тачке. Даже можно сказать не приближался так близко.

Прежде чем сесть в машину, я хотел обернуться, взглянуть еще раз в лицо матери, кивнуть на прощание отцу, но вдруг испугался того, что их там уже нет. Обернувшись увидеть пустую веранду – было выше моих сил. Поэтому я просто сел в машину и закрыл глаза, погрузившись в темноту, падая все ниже и ниже, я был уверен, что уже не выберусь оттуда. Слишком много слов было сказано сегодня и они были тяжелее любого балласта. 

Брат тронулся не сразу, борясь с ремнем безопаснасти целую вечность, он все-таки сдался и не стал застегиваться, включил радио и также долго пытался найти подходящую волну, постоянно натыкаясь на сомнительные песни, которые у меня язык не поворачивался назвать музыкой. Всё-таки чем-то мы с ним были похожи, мы ценили хорошую музыку, половина моей коллекции дисков как никак была его. Так ничего и не найдя, он просто выключил радио и мы поехали в полной тишине. И все-таки выбирая между давящей тишиной и плохой музыкой, сейчас я бы послушал парочку и очень громко.

Я периодически поглядывал на него и судя по всему ему тоже было неловко. Он напряженно держался за руль как за спасательный круг и почти не моргая следил за дорогой. Хотя скорее всего дело было совсем не в моем присутствии. Лишь сейчас я увидел незнакомое мне выражение его лица, кажется он действительно страдал.

Вырисовываться сейчас было не перед кем, и эта гримаса полная отчаяния не сходила с его лица.

-Так…как ты себя чувствуешь? – я спросил, но ответа от него не ждал. Мы разговаривали на другом языке нежели со всеми остальными – языке подколов и грубого сарказма.

- Паршиво, - я действительно не ожидал что он ответит, тем более так быстро, не обдумав всевозможные варианты глупых словечек и сравнительных оборотов, которые составляют основную часть его лексикона. Более того он говорил чистую правду, что само по себе является чем –то невероятным. В его голосе чувствовалаь ужасная усталость, которую не вылечит даже крепкий сон. Хоть неделю проспи, она никуда не денется. Усталость души не проходит так быстро.

- Слушай, мне так…

- Я заранее знал, что у нас ничего получится, - так он начал свой внезапный рассказ.

У него было много девушек. Он не гордился этим, по крайней мере, не сейчас. А еще у него было много денег. И где-то между этими двумя мерами всегда теряется что-то очень важное, оно сжимается до крохотных размеров, чтобы не мешать и прячется в самом темном углу. Может уйти вся жизнь на поиски это чего-то, а так и не найдешь.

С первой женой он познакомился в клубе. Клише, богатый несчастный мужчина знакомится в клубе со сногсшибательной красоткой, которая впоследствии выкачивает из него все деньги, нервы и как бонус, желание жить. А ведь жизнь это и есть одно сплошное клише.

- Я влюбляюсь очень быстро. Не знаю почему так происходит. Я тебе кое-что скажу, но ты не смейся. Не будешь? – он оторвал свой взгляд от дороги и посмотрел на меня. Скажи человеку не смеяться и он будет хохотать, так устроена наша природа. Но он был серьезен и более того искренен, и это значило, что мне нужно его выслушать и не смеяться, а еще то, что он сейчас обязательно ляпнет какую-нибудь мудрую глупость, а это выше моих сил. – Знаешь почему я такой большой? Иногда мне кажется, что у меня просто слишком большое сердце, оно наполнено любовью. Знаешь, как молоко в груди матери, его нужно отдать все до капли.
 
Я и представить не мог, что он скажет такое. Мои глаза чуть ли не вылезали из орбит, пока я пытался изо всех сил не засмеяться. Такого сравнения я не ожидал услышать. Особенно от него. Я отвернулся к окну и надеялся, что он не увидит моих содраганий. Я правда старался. Но перед глазами у меня стоял образ Хантера с большой грудью и я ничего не мог с этим сделать.

Одно клише порождает другое так, что их отношения с женой смахивали на второсортную драму неопытного режиссера. Дорогая свадьба в арендованном старинном особняке с качелями посреди комнаты, лошадьми, приглашенной известной группой музыкантов, чьи песни годились разве что для ротации на радио для идиотов, если такого нет пора бы уже создать, помпезными непонятными блюдами в основном из морепродуктов, тонной живых цветов и фейерверками, а также расходами на саму невесту, которые составляли половину стоимости самой свадьбы. Как сказал Хантер подол ее платья, которое она надела один раз, был длиннее, чем их брак. Они прожили вместе месяц. А потом он застукал ее в постели со своим другом.

- Я был готов ее простить, только бы она не уходила от меня.

Но она ушла и прихватила с собой целое состояние.  В общем, денег на создание фильма ушло много, но прокат не окупился.  

Нужно ли говорить, что со второй женой все было то же самое. Вот только брак продлился три месяца и ушла она от него к садовнику. Что может быть хуже плохого фильма? Плохой ремейк плохого фильма. И после этого рассказа я твердо решил, что никогда больше не буду смотреть мелодрамы.

Он все рассказывал и рассказывал, периодически смахивая слезы. Делал он это незаметно, поварачиваясь к окну, чтобы показать непутевому водителю соответсвующий палец или неожиданно увидев на светофоре своего знакомого. И его не смущал тот факт, что улицы были пустынны, лишь изредка мимо проезжали такие же полуночники как мы, одинокие неудачники, которые отчаянно пытаютя найти свое место.

Я не понимал зачем он мне все это рассказывал. Понимал зачем, но не понимал почему мне, ведь степень нашей с ним близости ограничивалась родством и не более. А потом я задумался. За весь рассказ он ни разу не упомянул своих друзей, помимо того болвана, к которому ушла его первая жена. Он всегда убегал от проблем только к родителям, не топил свое горе в алкоголе в мужской компании и я уверен, что если залезть в его телефон я не найду других номеров помимо людей по работе и родственников. Ему было одиноко. Я должен был его выслушать.

Спустя какое-то время я заметил, что он уже не скрывает своих слез и не стесняется их, не сдерживается. Если хочешь плакать – плачь. Иногда это лучшее решение.

- Ты сказал, что с самого начала знал, что ничего из этого не выйдет, так зачем все-таки женился? -  я правда не понимал его. Но я никогда не бывал в его шкуре и понять этого мне было заведомом не дано.

- Потому что мне было одиноко. Все, чего я хотел – это любви. Хоть даже и ненадолго. То, что я отдал за нее – не такая уж и большая цена. Деньги это пустяки. Заработаю еще, - он сказал это так просто, словно это общеизвестный факт,  а я тот самый дурак, который ничего не понмает. В его голосе не было ни грусти,  ни сожаления. Это просто была его истина, которую не оспоришь. – Знаешь, я ни разу не жалел. И до сих пор не жалею о тех отношениях. Более того я уверен, что повторится это еще не один раз. Я безнадежен, да?

Я не стал отвечать на этот вопрос. Не мне было судить о нем. Я и сам не знаю что делать с остатком своей жизни. В этой машине находилось на одного безнадежного человека больше, чем он предполагал.  

Мы приехали быстро. Обычно дорога мне всегда казалась бесконечной, я даже подумал, что мы приехали не туда. Но нет, вот оно мое Безымянное озеро, костлявое дерево рядом со скамейкой и мой дом. В некоторых окнах еще горел свет, такие же люди как мы, просто внешность другая, да имена, но они такие же как и мы ведут разговоры, казалось бы другие, но нет. Все мы говорим об одном и том же только используем разные слова. Особенно, когда на город ложится темное покрывало ночи.

Хантер заглушил мотор. Но я, будто жертва чьей-то злой шутки, с приклеенным к сиденью задом не мог сдвинуться с места. Еще час назад не дающее мне покоя отчаянное желание вернуться обратно к себе домой, лечь в свою кровать и не вылезать из нее следующие несколько дней, незаметно улетучилось и сейчас я бы отдал все, чтобы только не возвращаться в свою квартиру. Сквозь открытые окна в салон просачивался легкий ветерок, а разгоряченная душа нуждалась в ночной прохладе. И я вдруг подумал: на что только не толкает одиночество и уродует людей изощреннее, чем само время. 

- Зайдешь ко мне? – у меня не было ни еды, ни алкоголя, ни малейшего понятия зачем я это делаю. Но мне не хотелось бросать его сейчас, закрыть прямо перед его носом дверь. Но если честно больше всего мне не хотелось, чтобы именно он закрывал свою дверь передо мной. Наверное впервые в жизни, сейчас я бы предпочел теплый кров семейного очага холодной улице.
Он согласился.

Лифт как ни странно оказался на первом этаже, я даже немного опешил, когда нажав кнопку вызова, дверь сразу же открылась. Хантер явно не привык к таким местам, он пренебрежительно осмотрел лифт прежде чем войти внутрь, руки сложил на груди, видимо, чтобы невзначай не прислониться к грязным стенам и ехал всю дорогу повторяя свое любимое слово: «Безобразие».
Он часто использовал это слово, чаще, чем следовало бы. Безобразием у него было все, что не так лежало, было дешевым, нестандартным в привычном понимании вещей, выходящим за рамки приличия, эти рамки, конечно же, определял он сам, или просто недостаточно Хантеровским. Этот критерий наиболее важен при классификации безобразий. Я до сих пор не до конца уверен, что же все-таки это такое Хантеровский стандарт. Я уверен, что даже после того, как он застал свою жену в постели с другим мужчиной единственное, что вырвалось из его уст было: «Безобразие».

Когда мы зашли в квартиру на лице его тоже было написано «Безобразие», я видел неоновую вывеску над его лысеющей головой, которая в дополнение служила светоотражателем. Он осмотрел мое жилище, да я не шиковал, но все-таки было в ней свое очарование и шарм. Однако настоящим достоянем служил балкон. Он был длинный, с деревянным полом, в некоторых местах виднелись просветы, отчего казалось, что вот-вот провалишься, краска на оконной раме облезла, но стоило только отвести взгляд от этих изъянов, распахнув единственное открывающееся окно посмотреть вниз, захватывало дух. И уже незаметны были ни разъезжающиеся полы, ни обшарпанные временем окна, ни даже голые стены, все теряло свое значение когда ты оказывался один на один с этим видом: внизу росли деревья, которые летом были покрыты густой зеленой листвой, на проводах всегда сидели птицы, на доме напротив висел огромный баннер с фотографией райского острова – реклама туристического агенства, а впереди растилалось то самое небольшое круглое озеро с утками, маленькие точки дрейфовали на тихой безмолвной водяной глади.

И казалось, что не так уж все и плохо. Зимой озеро застывало, покрывалось снегом и я часами сидел на этом балконе, одевшись в старую зимнюю куртку, пух местами скомкался и она уже не грела как раньше, на ногах были не менее старые ботинки, в руках мобильник, и наблюдал за людьми.

И причина у такой экипировки была веская. Как только вода подмерзала вылезали смелые пьяницы, которые будто наспор пытались дойти до середины не проваливашись в ледяную воду. Надо сказать даже в таком сотоянии не каждый доходил и до середины назначенного маршрута, они поворачивали назад, сбавив еще несколько секунд назад большой решительный шаг, медленно и неуверенно продвигаясь к берегу. А прохожие оборачивались, останавливались, удивляясь и наговаривая на беспечных глупцов. Я же был готов помочь им в любой момент, словно спасатель на берегу я не сходил со своего поста не убедившись в том, что все в безопасности. Если честно, мне самому хотелось выйти и пойти наперекор природе и судьбе, ступить на неокрпеший лед, но я знал, что у меня никогда не хватит на это смелости. Может это и было глупо, но почему-то я уважал этих людей. Однако к счастью мои услуги ни разу не пригодились.

Это время вседа приводило к моему порогу странные мысли, настолько глубокие и большие, вселенского масштаба, что у меня не всегда получалось понять, что же все-таки у меня там в голове происходит. И никогда не смогу. Ведь я тот, кто даже близко не подходит к этому озеру, лишь тот кто смотрит издалека. 

Хантер расположился на моей небольшой по сравнению с ним кровати, которая помимо своего назначения служила также и диваном и креслом. Мы оба молчали, кажется та тишина увязалась за нами, мы незаметно притащили ее с собой, но здесь она обрела совершенно другое звучание, спокойное, я бы даже сказал успокаивающее.

- Ты голоден? – я очень надеялся, что он скажет нет. Надеялся, но все-таки не рассчитывал на благосклонность судьбы.

- Да.

Надежды мои рухнули и я поплелся на кухню. В холодильнике все еще лежали бедные макароны, они ждали своего часа и наконец он настал. Я достал тарелку с разбухшей серой массой, понюхав убедился, что не все так уж плохо и кинул все это на сковородку. Пока подобие еды разогревалось, а масло неистово брызгалось во все стороны будто целенаправленно метя именно в меня, я прокручивал в голове наш состоявшийся несколько минут назад диалог. Хорошо, когда тебя слушают, иногда только это и нужно. Но я должен был что-то сказать в ответ. Теперь была моя очередь и я решительно не представлял, что мне делать. Немногочисленные слова поддержки, которые я знал, в панике рзбежались во все стороны.

Я хотел помочь. Я хотел успокоить его. Хотел поступить правильно. Но как же это чертовски сложно.
Лапша начала подгорать и мне пришлось оставить свои жалкие мыслительные потуги. Положив всю ту же далеко не привлекательную массу обратно на тарелку, я кинул пару листиков жухлой зелени для декора, все-таки жалеть здесь должен я, а не меня и понес мое коронное блюдо. Лапша на тарелке словно сложилась в «Безобразие», я отчетливо видел каждую букву. Однако казалось весь мир был против нее. Когда я вернулся в комнату, Хантер, разложившись на моей кровати, ноги немного выходили за ее пределы, все-таки он был очень высоким, даже был непоследним баскетболистом в школе, спал. Пухлое лицо было умиротворенным, а если долго всматриваться, казалось, что он улыбался. Интересно что ему снилось? Я надеялся то, чего ему так не хватает – любовь. Порой сны это единственный способ достичь желаемого.

Образ чудовища из детства рассыпался на глазах. Я его больше не видел. Передо мной вдруг оказался обычный человек, сломленный и уставший.  
Я вернулся на кухню и выбросил свое творение в ведро. Достал из кармана телефон. Каким-то образом он всегда оказывался выключенным, хотя я точно помню, что не выключал его. Дождавшись пока он включится, это занимало довольно много времени, которое я коротал за просмотром сменяющихся картинок и заставок на крошечном дисплее, я проверил входящие сообщения. Помимо совершенно бсмысленных реклам, которые я никогда не прочитываю и они остаются так и висеть, как только у этих компаний повляется мой номер была большой загадкой в моей жизни, было одно от матери. Мое сердце екнуло. Я открыл сообщение и передо мной расплылись магические цифры. Номер Виолы.

Меня всегда поражало то, что цифры у всех одни и те же, ничего особенного, более того их всего-то десять, но если не знаешь правильного порядка никогда не дозвонишья туда куда надо. Я долго смотрел на эти цифры. Чаще всего в жизни бывает так – знаешь цифры и чудесным образом комбинацию, и все казалось бы на ладони, но что делать дальше?

Я нашел в телефонной книжке, которая за последние несколько дней потолстела на два номера, номер мамы. Гудки с каждым разом становились все громче и навязчивей, но она так и не ответила. Лишь после того, как я отключился, я додумался посмотреть на время, было уже три часа ночи.

Я терпеть не мог набирать сообщения. Несмотря на то, что у меня было двольно хрупкое телосложение, так говорила моя мама, и только когда я немного подрос, понял, что это щадящий синоним слова хлюпик, у меня были очень толстые пальцы, даже наверное толще, чем у Хантера, а добиться такого было очень сложно и никогда у меня не получалось с первого, а то и со второго и третьего раза правильно набрать одно единственное короткое слово. Чтобы написать сообщение длинной всего в каких-то несколько предложений мне требовалось не менее пятнадцати минут. И занимался я таким родом самоистезания только в крайних и очень редких случаях. И вот спустя, наверное, год с последнего такого сеанса, я снова пишу сообщение.

«Спасибо за номер. Хантер остался у меня».

Всего каких-то семь слов, а сколько мороки, особеннно с именем брата, я всегда считал это имя непутевым и сейчас лишний раз убедился в этом.

Вообще мама никогда особо не заморачивалась с нашими именами. Как она говорила – все решала судьба. Она называла своих детей именами, которые первыми всплывали в ее голове после того, как мы появлялись на свет. Что было очень глупо и мне грех жаловаться, все могло закончиться куда хуже. В старшей школе моя Сестра начала увлекаться эзотерикой, буддизмом, и еще чем-то, чего действительно не понимала, но это ее не останавливало и надо сказать не мешало. Однако это мешало нам. Потому что кроме нас никто не собирался становиться ее подопотными кроликами. Она шаманила с нашими датами рождения, усердно искала предназначение, проводила полный анализ слабостей и характерных качеств, наш приход на эту Землю, перерождение душ, числа и знаки, камни, всего и не упомнишь. На самом деле я не могу сказать, что мне было не интересно слушать ее росказни. Тогда я ловил каждое ее слово, пытаясь найти хоть где-то объяснение моим мыслям о скорой смерти. И хотя ответа я так и не нашел, одна вещь врезалась в память кажется на всю жизнь - значения наших имен. Та самая Судьба, которая нашептывала матери на ухо наши имена была той еще шутницей.

Имя Софи означало мудрость, это чуть ли ни единственное, чего не хватало Сестре. Но этим конечно ее шутки не ограничивались. По странному стечению обстоятельств мое имя означало «любящий волков». Мне всегда казалось это значение очень странным и сложным, и маленьким я не любил волков, они были страшные и злые и я отвергал это имя как только мог, но сколько бы я ни пытался стать кем-то другим, люди не принимали этого и я попрежнему был Коннором. А вот имя Хантера значило охотник. Мы заведомо были несовместимы.   

Я долго пялился на маленький дисплей. А потом написал еще одно сообщение, даже с первой попытки: «Прости меня».