Сенполия

Наконец я услышал, как отпираются замки. Я насчитал четыре штуки, с моего прошлого появления здесь добавился еще один. Очень осторожно и медленно открылась входная дверь. Я стоял неподвижно и тихо, не хотел пугать и без того напуганных домочадцев. Наконец из полуоткрытой двери высунулась голова моего Отца. Я все еще ждал.

- Коннор! Как ты нас напугал! – напряженное выражение лица, наконец, смягчилось. Он осмотрел меня с головы до ног, как будто все еще сомневался в том, что это я, программы про пришельцев мы смотрели с ним вместе, поэтому я уверен, что его посещали сейчас такие же мысли, как и меня. Наконец он открыл нараспашку дверь и жестом пригласил в дом. Как я и ожидал, Мать пряталась на кухне и нервно выглядывала из-за угла.

- Что ты здесь делаешь? – она радостно выбежала и подбежала ко мне. Она быстро осмотрела меня, я следил за тем как перемещается ее взгляд от ног до макушки, пытаясь зацепиться за любой малозаметный изъян, но подготовился я хорошо.

- Был здесь по делам, решил заглянуть.

- По делам? У тебя есть какие-то дела? – неожиданно из кухни выползло существо из моих детских кошмаров, да и не только детских, до сих пор иногда это видение пугает меня по ночам. Страшный большой палец на левой ноге, борода, торчащая изо рта зубочистка, чересчур много геля на уже местами с залысинами волосах и выражение лица, которое просто кричит «Неудачник» любому, кто на него посмотрит. Единственное, что изменилось это живот, он стал куда больше с нашей последней встречи, растет в пропорциональной зависимости от размеров его кошелька, никто так и не сказал этому уже взрослому мальчику, что существуют куда более разумные траты больших сумм денег помимо спускания их в унитаз. В общем, передо мной, опершись о дверной косяк, стоял старший Братец и глупо ухмылялся.

Я не могу сказать, что у нас с ним были плохие отношения. Их просто не было. Разница в возрасте была приличная – пятнадцать лет. Поэтому к тому времени как я подрос, он уехал из дома, и хотя приезжал он часто, я помню его лишь таким, как сейчас – пара слов брошенных из другой комнаты и презрительный взгляд, что отбивало охоту на дальнейшую с ним коммуникацию.

Его слишком частые визиты в родительский дом были чуть ли не главной причиной моего переезда из этого места. Он не скучал по родителям, не ностальгировал по старым временам, друзья его давно уже разъехались, но он все продолжал приезжать сюда и ладно бы просто приезжал на пару дней, неделю бы я выдержал, так он оставался на месяц, а иногда и дольше, а поводы были ужасно прозаичные – ему не везло в любви. По крайней мере, так он уверял каждого и, казалось, самого же себя.

После очередного разрыва он бежал домой, а мама успокаивала его, повторяя уже заученные за столько лет одни и те же фразы, от которых, наверное, сама уже устала: «Она была тебя не достойна», «Она никогда мне нравилась», «Ты найдешь другую», «Завидный жених», «Она еще локти кусать будет», «Ты еще молод, вся жизнь впереди». Только моложе он не становился, да и возраст тут был не причём, он не становился лучше или хотя бы терпимее или просто умнее, ведь девушек он выбирал почти одинаковых как по внешности, так и по характеру, только вот суммы вложений в них с каждым разом росли, я не экономист, но похоже в жизни его началась инфляция. Сменил он порядка десяти девушек, с каждой их которых помимо нервов и волос, терял еще и огромные деньги. Но чего он так и не потерял за эти года, так это надежду. А это достойно восхищения.

- Такие же редкие, как и твои долгие отношения, - я не любил язвить и делал это крайне редко, всегда сохраняя ясность ума и не поддаваясь на провокации, да и не умел я бороться с оппонентами хлесткими фразами. Но именно сейчас я не смог упустить такой возможности.

Но видимо его это действительно задело. Стукнув кулаком по стене, он, шоркая по полу своими огромными ногами в лапах-тапочках, подаренных какой-то дальней родственницей на Рождество, скрылся на кухне. Оттуда долетали лишь громкое позвякивание посуды и столовых приборов.

- Коннор, ну зачем ты так! – Мать последовала за бедным сыном, но судя по тому, что интенсивность грохота лишь усилилась, успокоить его у нее не получилось.

Отец тяжело вздохнул, но вздох этот был скорее раздраженный, чем усталый или сочувствующий. Он был мастером вздохов, весь его запас, словно алфавит, я выучил еще в детстве, это было важным условием успешной с ним коммуникации. Он умело пользовался всей палитрой вздохов, виды которых, кажется, собирал и оттачивал еще со школы. Обычно он общался ими вместо слов.

Он прошел в гостиную, мне пришлось последовать за ним. В этом доме я был теперь только гостем, а значит, следовало соблюдать непреложные правила воспитанности.

Здесь почти ничего не изменилось, кроме телевизора, который теперь занимал чуть ли не пол стены, по мнению Матери это было прекрасное решение проблем со зрением, альтернатива очкам и отсрочка признания своего уже немолодого возраста. И диван стал чуть жестче и грязнее чем был до этого. Все остальное осталось прежним. Мои родители не любители чего-то нового, за старое они держались крепкой хваткой.

Мы сели друг напротив друга – он в свое любимое кресло, я же на тот самый диван. У этого кресла была очень тяжелая судьба. Мы нашли его совершенно случайно на гаражной распродаже одного из соседей, он отдавал его за копейки, не надеясь на то, что сможет продать это старое создание. Пока я покупал диски, коллекция у соседа была совершенно никудышная, я бы такое даже постеснялся выставлять на всеобщее обозрение, но парочку более менее сносных экземпляров я все-таки нашел, мой папа успел влюбиться в это кресло и уже затаскивал его в наш фургон. Однажды он сказал:

- Не знаю, зачем купил этот фургон тогда. Первое время твоей матери было даже стыдно садиться в эту колымагу. Я мог бы выбрать совершенно обычную маленькую машинку, много ли нам надо было, а черт потянул меня к этой махине. И вот теперь понимаю, все ради того чтобы у меня появилось это кресло.

Тогда мама возненавидела этот фургон еще больше. Несмотря на то, что в квартире ремонт у нас был совершенно не «дизайнерский», появились деньги – купили обои, забыли о них на добрых полгода, появились деньги – прикупили шторы, сложили, положили их на полку до следующего раза и так каждый раз. А по итогу получалось что ни шторы, ни обои не подходят друг к другу и вообще обоев не хватало и приходилось докупать что-то подобного цвета, но никогда не удавалось найти что-то одинаковое, на тон или два цвет всегда отличался. Но почему-то именно это бедное кресло никогда не подходило дизайну нашей квартиры. Мать пыталась избавиться от него всеми возможными способами, пока не сдалась, проиграв этому креслу в честном бою. Она совершенно «случайно» что-то проливала на желтую ткань, это что-то всегда было какого-нибудь яркого ядовитого цвета, делала дырки, совершенно «случайно» воткнув в подлокотник здоровенные ножницы и даже поджигала, конечно же, совершенно «случайно» не потушив сигарету, при том, что она не курила. Вытерпев все истязания, и оставшись непоколебимым, это кресло так и осталось стоять у нас в гостиной. Однако Матери пришлось сшить на него специальный чехол, оно было слишком изувечено, и она его стыдилась.

- Он развелся, - неожиданно сказал Отец, вырвав меня из цепких лап воспоминаний.

- Он был женат? – я был удивлен этой новости. Я и понятия не имел, что брат женился, а он уже успел развестись.

- Дважды. Это второй развод можно сказать за год, - отец говорил совершенно спокойно, почти безучастно, словно речь шла не о его собственном сыне, а о соседском парне и не о приятном, который помогает чинить машину, а о том, который подворовывает у нас в саду яблоки.

Как я умудрился пропустить такое? Ладно, свадьбу, ладно развод, но не дважды же. Да, мы с ним не близки, и ни на одну из свадебных церемоний я бы, скорее всего, не пришел, но никто даже словом не обмолвился.

- Почему мне никто не сказал?

- А разве тебе интересно? – он сказал это без капли упрека, просто то, что было известно всем, я и сам не мог с ним не согласиться.

Посидев еще немного в удручающе неловкой тишине и изучив каждое пятнышко на старом, когда-то чистом светлом ковре под моими ногами, я решил извиниться. Не то чтобы мне было совестно. Однако когда я умру, куда бы я ни попал, хочу уйти с чистой совестью. Лучше уж обо мне ничего не говорят, чем слушать гадости из-под земли, не имея возможности выбраться и дать пинка, хотя бы словесного. Однако когда я проходил мимо Отца, он схватил меня за руку и лишь сказал «Не надо». А Отцу никто и никогда не перечил.

Мама всегда говорила, что я больше похож на отца, чем на нее, но говорила она это не просто как факт, а скорее как некий укор или оскорбление. Он всегда ходил угрюмый и серьезный, с устрашающим лицом, отчего люди его сторонились. Понял я это только когда пошел в школу, мне-то он никогда страшным не казался. Говорил он мало, взгляд был тяжелый, особенно при разговоре с другим человеком, он смотрел в глаза, не отрываясь и даже почти не моргая. Люди смотрели лишь на поверхность, никогда не заглядывая внутрь, даже не пытаясь. А человек он славный. Всегда придет на помощь и сделает все, что может даже для незнакомого человека, даже животного, сколько кошек с дерева он снял и накормил, можно сказать, вырастил с десяток уличных собак, известно только ему, вот только внимания он не обращает на такие вещи, не ведет счета, а помогает просто, потому что нужно помочь и делает это от души. И никогда нельзя сказать, что у него там внутри творится. Он обладал проницательным умом и безукоризненной интуицией, поэтому его все слушали.

Он включил телевизор. Наконец человеческая речь, такая неестественная и громкая заполнила комнату, которая утопала в тишине и я, наконец, немного расслабился. И понял, что ужасно устал. Не физически, нет, душа ныла, и только теперь, когда напряжение спало, я прочувствовал это, хотелось выпрыгнуть из этого будто отравленного тела, найти новую оболочку, скинуть старую змеиную шкуру. Казалось я прошел уже долгий путь и подхожу к финишу после утомительного марафона, но на самом деле я все еще стоял на старте, ни на шаг не продвинувшись к цели.

Спустя какое-то время, которое измерялось в трех эпизодах незнакомого мне ситкома, программы про всемирный заговор и сводки новостей нашего города, в котором основные новости составляли: открытие нового супермаркета, небольшой аварии по вине пьяного водителя, никто к счастью не пострадал, и благотворительного концерта для пенсионеров, в гостиную, наконец, зашла Мать. По ее уставшему лицу я понял, что Брат долго сокрушался о своей бедной жизни и ей пришлось повторять свои заученные шаблоны минимум раз пять. Она плюхнулась на диван рядом со мной, закрыла глаза и тяжело вздохнула, так, что от телевизора отвлекся даже Отец.

- Ты голоден? – она спросила, не открывая глаз, словно адресован этот вопрос был вовсе не мне.

- Нет, - соврал ей я. Мой пустой желудок сейчас был не самой главной проблемой. – Как давно он уже тут?

- Второй месяц пошел.

Значит, развелся он чуть больше месяца назад. В этот раз он видимо идет на рекорд.

- Коннор, так зачем ты приехал? Тебя обычно сюда силком не затащишь. Что-то случилось? – она говорила медленно, растягивая каждое слово. – Что-то случилось.

Она любила отвечать на свои же собственные вопросы. И как ни странно почти всегда ответы были правильные. И от этой уверенности в своей правоте нельзя было убежать. Она всегда хотела подтверждения своих слов. Поэтому никакой другой ответ кроме правды ее не устраивал.

- Я ищу одну девушку.

И как в тех самых резких моментах в страшных фильмах, где хочешь-не хочешь, подпрыгнешь от неожиданности, мои родители почти синхронно повернулись в мою сторону. Видимо мой ответ их действительно огорошил.

- Какую? – в голосе матери все еще эхом отзывалось изумление.

И я рассказал им о Виоле, не вдаваясь в подробности, о наших с ней взаимоотношениях, которых до недавнего времени я считал, что не было, о встрече с учительницей и о том, что мне нужно найти Виолу любой ценой. Про письмо я, конечно, ничего не сказал. Хотя было довольно странно, что я вдруг ни с того ни с сего заинтересовался ей спустя столько лет. Моя красноречивость пугала. Я мог бы соврать или бросить обычное «неважно», но почему-то в голове не возникло даже такой мысли. Если так подумать, я никогда не рассказывал им о ... вообще ничего никогда не рассказывал.

После моего короткого рассказа, я ожидал шквал дополнительных вопросов и уже начал придумывать отмазки на самые очевидные, но в комнате снова повисла тишина, а они все продолжали смотреть на меня как на умалишенного.

- Так она что, так до сих пор с тобой не связалась? – неуверенно сказала Мать.

- Что ты имеешь ввиду? – я не понимал о чем она говорит, да и вообще мне кажется я перестал нормально соображать как только попал в этот дом.

- Дорогой, ты можешь посмотреть как там Хантер? – не сводя с меня глаз, она показала Отцу рукой в сторону кухни. Если с Отцом никто не спорил, то он не спорил с Матерью, доверяя правильность решений ей. И именно таким образом они дополняли друг друга, один супермозг на двоих. Он тяжело вздохнул, тем самым выражая, что эта ситуация ему не нравится и он не хочет никуда идти, но все же, кряхтя, встал и направился в сторону кухни. Что не нравилось ему больше – то, что его заставляют куда-то идти или то, что его заставляют идти именно к Брату, было неизвестно.

- Несколько месяцев назад к нам заходила эта девушка. Мы тогда не на шутку напугались, ну ты же знаешь. К нам тогда как раз приехал Хантер и мы подумали, что может это одна из его пассий. Но она приходила к нам несколько дней подряд и в итоге твой отец сдался и открыл ей дверь. Прелестная девушка. Милая, спокойная, вежливая. Твой отец сразу растаял. Она попросила передать тебе письмо. Небольшое такое. Если она не отправила его по почте, значит что-то важное, я так подумала. И убедила ее отдать это письмо тебе лично. Дала твои номер телефона и адрес.

- Мама...

Я не мог поверить своим ушам. Виола приходила сюда. Она искала меня. Но почему она не позвонила? Что не так с этим чертовым письмом?! Голова кружилась, и я был готов упасть, хотя и так сидел, казалось, что сейчас земля уйдет из-под ног. Что, черт возьми, все-таки происходит?

- Ты побледнел, - испуганно сказала Мать, но я не видел ее, да и слышал так, будто она находится не рядом со мной, а где-то далеко, там же, где находится Виола. Перед глазами стоял лишь ее детский образ в тех самых очках и чего-то ждал от меня, словно неупокоенная душа. – Я сделала что-то не так? Не нужно было ей давать твой адрес?

То фиалковое поле, приснится ли оно мне еще раз? Может там я все-таки найду ее? Прочешу все вдоль и поперек, если нужно будет несколько раз, пока не найду. Каждый день буду возвращаться. Каждый раз начинать сначала, я был готов ко всему. Может она уже давно там, ждет меня, притаившись в той густой траве посреди фиалкового моря, а я, дурак, ищу ее здесь.

- Коннор?

- Почему ты мне не сказала? – мой голос был такой тихий, детский, мне казалось я и сам себя не слышу. – Почему мне никто ничего не говорит?! Брат дважды женился. Дважды развелся. Виола. Чего еще я не знаю? Почему меня будто выкинули из вашей жизни, словно надоевшего щенка?

Я не хотел ругаться. Но сейчас, голос не слушался меня от тихого шёпота он резко перешел на крик, местами срываясь. И он все проторял и повторял одно и то же «почему» так, что слово это потеряло всякий смысл.

Я видел испуганное лицо Матери, но не мог заткнуть этот противный голос. Мне было обидно. Мне было стыдно. Мне было больно. Все эти чувства, которые спали внутри, в один момент вышли наружу, словно вулкан вдруг проснулся, лава поднималась откуда-то изнутри, уничтожая и погружая во мрак все на своем пути.

- Ты никогда не берешь телефон. Не звонишь первым. Никогда ничего не спрашиваешь. На все я слышу лишь редкое мычание в трубке, будто тебе нет до этого дела. Я не уверена, что ты вообще слушаешь! – она резко встала и начала ходить по комнате. – Все, что я говорю, ты воспринимаешь в штыки. Ты знаешь, что твоя сестра беременна? Сомневаюсь. Интересно ли тебе это? Сомневаюсь. Так зачем мне тебе говорить о таких вещах? У тебя своя, другая жизнь, о которой я ни черта не знаю, потому что ты мне ничего не рассказываешь. Как дела? Нормально. Чем занимаешься? Ничем. Ты отвечаешь так, словно делаешь мне одолжение. Последние несколько лет я звоню тебе раз в неделю не потому что хочу, а потому что я твоя мать и мне нужно убедиться, что ты еще жив. Это единственная доступная мне информация.

- Но...

- Когда в последний раз ты поздравлял кого-то из нас с днем рождения? Когда приезжал на Рождество? Твоим племянникам рассказывают о тебе как о мифическом создании, которое существует, но его никто не видит. Ты вообще знаешь, что у тебя есть племянники? Тебя ничто не волнует, а мы и подавно в последнюю очередь. Не смей говорить мне подобное. Ты сам выкинул себя из жизни нашей семьи и, надо сказать, ты шел к этому очень упорно.

- Мама...

Я хотел возразить, но на самом деле было нечем. Она была в ярости. Лицо раскраснелось, она махала руками во все стороны и, казалось, разговаривала сама с собой. Растерянный, я встал и направился к матери, не зная, что делать. Когда я был маленький, она часто проигрывала своему гневу и такие сцены в этом доме происходили постоянно. Но со временем этот огонь становится все слабее, выросла крепкая почти нерушимая стена смирения, опыта и безнадежности. 

Мне хотелось ее успокоить. Но не успел я подойти к ней, как мне на плечо легла тяжелая отцовская рука и вцепилась мертвой хваткой так, что я не смог больше сделать ни шага. Он бросил ей короткое «Успокойся», и она как по волшебству замолчала, лишь тогда я заметил, как щеки ее поблескивали на свету противной лампочки, мокрые от слез.

- Она оставила свой номер. Как только найду, скину тебе. А сейчас езжай к себе домой, - она сделала акцент именно на словах «к себе», выплевывая их словно оливки из пиццы, которые она терпеть не могла. – Хантер тебя отвезет.

Я взглянул на Брата, который смотрел на нас стоя в дверном проеме. Осознав сказанное, он хотел возразить, но убийственный взгляд на лице Матери отрезал его словам путь к выходу. Ему не оставалось ничего другого кроме как тяжело вздохнуть, кинуть Матери жалкий взгляд утопающего, в надежде на спасение и покорно направится к двери. А мне – пойти за ним следом.