Сенполия

Первым делом я еще раз позвонил Джеку и начал расспрашивать его о Виоле, обо всем, что ему было известно, а таких вещей оказалось много. Он до сих пор помнил ее старый адрес, куда он частенько захаживал в школьные годы. Ее родителей часто не было дома, и они постоянно сидели у нее, слушали музыку и разговаривали, о чем конкретно он не сказал. Да и вряд ли у него бы получилось. Скорее всего, это были такие разговоры, которые часто рождаются, когда два одиноких человека находят друг друга, далекие, но такие близкие, они придаются грезам, разговаривая даже не столько друг с другом, сколько просто так, ради ощущения того, что они, наконец, кем-то услышаны, и мысли их, облачась в слова, после долгого заточения, наконец, вышли на прогулку.

Джек долго придавался этим тёплым воспоминаниям о Виоле. Он рассказывал и о пирогах, которые ее мама покупала в пекарне рядом с домом, чтобы возместить отсутствие домашних, но как говорила Виола, они были вкуснее и она никогда не жаловалась, и о ее любимых кактусах, которых у нее было семь, это же было и ее любимое число, у каждого кактуса было свое имя, свой индивидуальный горшок. Виола расписывала их сама, специально для каждого любимца, и вообще она очень хорошо рисовала, в основном незатейливые рисунки, состоящие из различных линий и геометрических фигур, но и портретами она тоже иногда баловалась. По словам Джека, они часто сидели в парке недалеко от школы, и она делала наброски пожилых людей, одиноко сидевших на лавочках, они вызывали у нее особый интерес.

С огромным рвением, она вырисовывала каждый изгиб, каждую складку и морщинку, в этом она была перфекционистка, отчего Джек постоянно покупал ей ластики, которые жили в ее руках всего несколько дней. Также он отметил, что в комнате у нее царил хаос, все валялось на полу, от оберток конфет, до дорогих платьев, аккуратно свернутых в клубок, которые ей постоянно покупала мама, ни одно из них не подошло, она, казалось, не заботилась о размере, покупала все без разбора и на несколько размеров больше или даже меньше, но так ни разу не попала в точку.

Несколько раз он лично помогал ей прибираться, но чище не становилось. Он повесил полочки для ее безделушек, которые также беспризорно валялись то там, то тут, притащил откуда-то, он сам не помнит откуда, тумбочку, которую они вместе раскрашивали, но даже так, она совершенно не подходила богатому интерьеру комнаты. Лучшие дизайнеры города разрабатывали его, дорогая мебель, шторы, ковер, абстрактные картины, такие же холодные и безжизненные, как и стены цвета слоновой кости, вазы с искусственными цветами и небольшая неоновая вывеска, на которой в буквальном смысле ядовито, опасно красным пылала мотивирующая надпись. Даже небольшой книжный шкаф был забит книгами, которые выбирались по цветовой гамме, но никак не по их содержанию. Наверное поэтому, там и царил вечный беспорядок, чтобы хоть немного чувствовалось, что в этой комнате кто-то живет, и не зрелая успешная бизнесвумен, а обычная девочка-подросток со своими страхами и мечтами и легкой тенью бунтарства на красивом лице. А еще она иногда играла на старой гитаре своего дедушки, знала всего несколько аккордов, но это не мешало ей наслаждаться перебиранием струн. Она сосредоточено смотрела за своими пальцами, словно вот-вот они разбегутся, словно дети по детской площадке, боясь сбиться, а если она все-таки сбивалась, то начинала заново, так, что и сам Джек невольно выучил несколько песен, она щурилась, и на носу у нее появлялась маленькая горбинка. Когда она совсем увлекалась, растворялась в незатейливой мелодии, то начинала тихо петь, фальшиво и безобразно, ни голоса, ни слуха у нее не было, но пела она с такой страстью и грустью, так самозабвенно, что нельзя было усомниться в том, что она прирожденная певица. Пела она, прежде всего, сердцем, а таких куда меньше чем тех, кто просто поет, голосом, так сказать.

Он рассказывал, а я удивлялся. Виола не была похожа на дочь богачей, всегда одевалась скромно, и очки были явно дешевыми пародиями на настоящие солнцезащитные очки. Она никогда не вела себя заносчиво и не была высокомерной, и хотя это лишь стереотипы, я еще ни разу в жизни не встречал такого богача. За минут двадцать его монолога, я узнал о ней много нового, детали, дополняющие ее образ, тени, блики, новые цвета на палитре, скрытые до этого момента оттенки, картина становилась все сложнее. Но эти мелочи, мое сердце, казалось, уже давно все знало и даже больше, и этого мне было достаточно для того, чтобы полюбить ее тогда. И я влюблялся снова.

Я снова был в ярости и ненавидел Джека всей душой за то, что на его месте был тогда не я. Я бы ловил каждое ее слово, каждый звук, пытался бы запомнить поднимающуюся от редких вздохов грудь, я уверен, погнавшись за резвой мыслью, она забывала дышать, каждое выражение ее лица, каждое движение. Я бы с удовольствием стал ученым, она была бы моей работой, которой бы я посвятил всю свою жизнь. Человек – сложная наука, даже век положи на ее изучение, никогда не получится понять всего до конца.

Размышляя об этом, я решил прогуляться к озеру. Здесь ничего не менялось, лишь лица людей, которые забывались через пару минут и это радовало. Дети, родители и несколько стариков заняли все лавочки. Я сел прямо на землю, мне хотелось утонуть в этой не самой чистой воде, хотя бы ненадолго, хотя бы мысленно. Но мысли все продолжали лезть, словно муравьи, из всех щелей, я давно усвоил урок, еще в школе, когда эти паразиты не давали нам покоя, особенно Матери, которая панически боялась всего маленького и ползающего, исключение составляли только дети, как же это было несправедливо – если появился хотя бы один, жди целую армию.

Озеро. Как оно называется? Я пытался вспомнить, но на самом деле просто не знал его названия, хотя видел его каждый день из окна, любовался его красотой и приходил к нему за успокоением. Я повернулся и поинтересовался у стариков, которые сидели рядом, на моей, между прочим, любимой скамейке, знают ли они название. Они лишь пожали плечами. Такой же ответ я получил и у группы женщин, которые периодически осматривались в поиске своих детей. Казалось, никто не знал ответа. А оно ведь здесь, совсем рядом. Когда мы стали такими невнимательными? Ладно я, меня не исправит даже могила, но пугал тот факт, что таких как я слишком много.

Перед уходом, я огляделся, надежды на встречу со Стариком я еще не оставил, но его снова здесь не оказалось. Я пришел сюда за ответами, хотя бы одним, но ушел с еще большими вопросами. Возможно, я просто пришел не туда. Совершенно опустошенный, я побрел домой. Однако беспрепятственно попасть туда у меня не получилось. У подъезда стояли две полицейские машины. Не смотря на то, что скрывать мне было нечего, я чувствовал себя некомфортно. Моя мнительность все шептала на ухо: Ты сумасшедший. Бродил во сне и кого-то убил. Поджег магазин. Ходил по улице голый. Проверь шкафы на кухне, там тонна наркоты. Ты спишь, настоящая реальность находится за пределами.

Я медленно прошел мимо этих машин, игнорируя полицейских, сидевших внутри, и зашел-таки в подъезд, однако там меня ждали еще двое. Они стояли у лифта и ждали, когда эта кабина уже, наконец, приедет, вечно она была где-то наверху, словно никто не живет ниже восьмого этажа, а здание двадцатиэтажное. Я встал рядом с женщиной. Поворачивать назад было глупо, если бы я сейчас сорвался и пошел по лестнице, это бы только вызывало подозрения, даже если я не был ни в чем виновен, а совершенно невиновных людей на свете нет, это все равно было бы странно. Все что мне оставалось - ждать этот треклятый лифт и обливаться потом.

Интересно наблюдать за людьми, которым неловко и которые не знают куда себя деть, и сейчас этим человеком был я. Неожиданно и лампочка на потолке стала ужасно интересным предметом, и пол словно был сделан из стекла, я так пристально вглядывался туда, словно в кроличью нору, волосы то и дело лезли в глаза, приходилось их поправлять, а пару раз, когда я случайно столкнулся взглядом с этой женщиной, которая явно наслаждалась представлением, меня и вовсе трепыхало из стороны в сторону, я кашлял и, сам того не понимая, издавал странные звуки в виде цоканья, вздохов, охов, все одновременно. Когда лифт, наконец, приехал, я неуверенно зашел вслед за ними, покачиваясь из стороны в сторону, забыв как правильно нужно ходить. Кабина была очень тесная и мы втроем чуть ли не прижимались друг к другу, хорошее место для тщательного осмотра подозреваемого на наличие остро режущих предметов и огнестрельного оружия. Я стоял к ним спиной и мне казалось, что вот-вот они нацепят на меня наручники. Лифт как всегда ехал медленно, иногда мне казалось, что он вовсе стоит, но он не останавливался, а продолжал ехать этаж за этажом, а полицейские, казалось, не собирались выходить. Когда мы достигли моего этажа, я вышел, в ожидании того, что они последуют за мной следом, но этого не произошло и они поехали дальше, как оказалось всего на один этаж.

Я вздохнул с облегчением. Мне и самому нужно было расследовать одно дело. Я сел за стол, достал листок бумаги и ручку и впервые за долгое время начал писать, переписывал слова Джека, пытаясь вспомнить все до мелочей. В первую очередь, конечно, адрес, по которому она жила будучи еще в школе, однако я и не надеялся, что она все еще там живет и мне эта информация хоть чем-то поможет. Рука отвыкла от письма, и без того корявый почерк, был вовсе безобразен, поэтому я максимально аккуратно выводил каждую букву, чтобы потом хотя бы отдалённо понять то, что написал, это дело заняло у меня минут сорок. Я так увлекся, что даже не заметил, как пролетело время, и только когда закончил, понял, как ужасно ноет рука. Немного размяв кисть, я снова сел за стол, но в дверь постучали. Это уже было смешно. Вселенная ни на секунду не оставляла меня в покое, подкидывала каждый раз что-то новое. Я чувствовал себя родителем близнецов-непоседов, которые даже во сне не оставляют свою мать в покое. Я действительно порядком устал от событийности последнего месяца.

Этот звук всегда пугает меня, а в ответ, словно в доказательство, также сильно стучит и мое сердце. Даже звонок в дверь не пугает меня так сильно, как стук, хотя тоже доставляет массу психологических неудобств. Я лишь относительно недавно понял причину этого страха.

Семья у нас была не особо общительная, за исключением Сестры и Брата, круг друзей сводился к родственникам, никого постороннего родители близко не подпускали, поэтому и гостей в нашем доме почти не было. И друзей моих Брата с Сестрой на порог дома не пускали, это было непреложное правило. Лишь тайком, когда родителей дома не было, заткнув мне рот конфетами и игрушками, они приводили друзей. Брат всегда лихорадочно следил за тем, чтобы ничто не выдавало присутствия чужих в доме, комнаты проветривались, никто ничего не трогал, в противном случае скандала было не избежать. Сестра была не такой внимательной как он, однажды глупо попалась, на одной из кружек Мать заметила бледный след от фиолетовой помады, а она всегда тщательно следила за косметикой Сестры, вульгарщина была под запретом, и фиолетовый оттенок попадал в этот список. Так она посадила ее под домашний арест на целый месяц. Однако на меня этот запрет уже не распространялся, но заразившись этим странным недоверием к незнакомцам от моих родителей, мне некого было приводить домой, кроме Джека, а он уже тогда считался членом нашей семьи. Нам никто не звонил и никто не стучался в старую деревянную дверь, эти звуки были совершенно непривычными для моего уха. Я вообще не уверен, что когда-либо слышал, как кто-то стучится в нашу дверь, не помню ни одного раза. Хотя нет, был один – к нам пришли полицейские, чтобы сообщить о смерти бабушки. Даже тогда Отец не открыл дверь с первого раза и ужасный грохот, словно началась гроза, разносился по дому.

В дверь снова постучали, хотя звонок работал. Я медленно и очень тихо подошел и посмотрел в глазок. Снаружи стояла незнакомая средних лет женщина. Я не торопился открывать, выждал, пока она постучит в четвертый раз. И все-таки не смотря на минимальное удобство, я считал глазок никчемным изобретением. Все что я видел – это женщина, и то я не мог утверждать это на сто процентов, слишком мало информации, которая, по сути, не дает мне ровным счетом ничего. С таким же успехом я бы мог просто открыть дверь. Что я и сделал, предварительно натянув штаны и рубашку, которые откопал в недрах кровати. Вечно там что-то теряется.

Лицо у нее было удивленное, она явно не наделась, что эта дверь все-таки откроется. Первое, что бросалось в глаза, так это огромный, чуть ли не на пол лица синяк, и только потом, отведя глаза можно было увидеть еще более ужасающую картину – губа была разбита, на щеке и лбу ссадины, на носу широкий пластырь. Красивое лицо было похоже на пособие по увечьям. Пару секунд я разглядывал ее, совсем забыв, что передо мной не картинка из учебника, а живой, насколько это было возможно, человек. Но я никогда ее раньше не видел и не знал.