Сенполия

Когда я был маленький, моя бабушка содержала частную библиотеку на окраине города. Почти все свое детство я провел там. Уже с малого возраста мне были не интересны активные игры, мне не нравилось играть в войну с мальчишками моего возраста. Я был замкнутым ребенком и возможно уже тогда, сам того не зная, готовился к появлению предчувствия, которое ударит меня через несколько лет. Наверное, я ошибаюсь, но я словно что-то чувствовал, просто не мог понять и выразить это словами. Моими друзьями были книги и даже сейчас я совершенно не жалею о выборе компаньонов. Друзьями моей бабушки тоже были книги. Мы с ней жили в мире комфортном для нас, безопасном и уютном, и я никогда не задумывался о том, что может быть по-другому.

Каждый день после школы я ехал на своем старом, доставшемся мне от Брата, велосипеде на окраину, в свою обитель. Дорога занимала около часа. Сейчас посади меня на велосипед, да скажи ехать, я не проеду и половины пути, сославшись на жуткую усталость и бесполезную трату времени, хотя обычно я никогда не употребляю это выражение, но в этом случае что-то мне подсказывает, обязательно сказал бы. Но тогда это расстояние ничего не значило для ребенка, у которого есть цель, пункт назначения, тихая гавань. Нет усталости, нет сомнений, нет времени на ненужные размышления. Есть только дорога, до боли родная и знакомая, дорога, которая ведет туда, где ты счастлив.

Почти вся моя семья называла бабушку сумасшедшей. Может быть они были и правы. Несмотря на солидный образ, она не сидела на месте, все время чем-то занималась, вызывая негодование местных бабушек. Одевалась она всегда ярко, очень любила желтый цвет и никогда не отказывалась от зеленого, который, как она говорила, ей никогда не шел, но она сумела его приручить. В глазах ее постоянно бегали безумные искринки, словно в лавовой лампе.

Такую лампу я видел лишь однажды. Был у меня в школе друг, к этому слову я всегда относился с трепетом и серьезностью и терпеть не мог, когда вещи называли не своими именами, в таких вопросах я не терпел хотя бы малейших неточностей, и я до сих пор с гордостью называю его именно другом. И у него была такая лампа. Даже я со своим недалеким чувством прекрасного, понимал, что у его матери не было совершенно никакого вкуса, то тут, то там висели непонятные картины, мебель, купленная словно на бум, от количества красок рябило в глазах, а от количества вещей, заполонявших гостиную, различных статуэток, причудливых ваз с большими искусственными цветами, бесчисленного количества фоторамок, свисавших с потолка на тонких, еле заметных веревочках бабочек, просто становилось плохо. Сразу хотелось выйти на воздух. И где-то в углу, как будто чем-то провинилась, стояла лавовая лампа. Она переливалась всеми цветами радуги и сама «лава», которая как я потом узнал была всего лишь парафином, плавающим в масле, завораживала меня. Я часто приходил к нему и садился рядом с ней, наблюдая за этим совершенно непонятным мне, практически волшебным явлением.

Всю жизнь бабушка работала на местном заводе, таская всевозможные тяжести. Я до сих пор не понимаю, чем же она там все-таки занималась. Но у нее были руки человека, который не понаслышке знает тяжелый труд. Она жила одна, недалеко от нас, и я любил тайком убегать к ней. Уже тогда ее квартира напоминала маленькую библиотеку. Длинные книжные шкафы, самодельные полки, коробки набитые книгами. Если убрать все это, то осталась бы только кровать и минимум бытовой техники, необходимый для жизни. Всю свою зарплату она тратила на книги и, скорее всего, все свое свободное время тоже. А когда ей стукнуло шестьдесят, мне тогда было девять, она продала свою квартиру, выручила за нее большие деньги и купила на окраине здание, использовавшееся раньше небольшой туристической конторой. Единственной туристической конторой в нашем городе. Здание было узкое и старое, но двухэтажное и с высокими потолками. Она говорила, что с первого взгляда влюбилась в это место.

На моих глазах серое, пыльное здание преобразилось, обросло полками, совершенно разными: там были и изрисованные старые школьные стеллажи, которые выкинули за ненадобностью, были и совсем новенькие, сделанные из разных досок, и черные, и белые, и красные и, конечно же, желтые и зеленые. Свободные места на стенах она заполняла вместительными полками, а на полу по всему зданию то тут, то там были разбросаны маленькие островки-тумбы на колёсиках, конечно же, тоже с книгами, творение одного мастера по дереву, который принял затею бабушки с большим энтузиазмом. К сожалению, это все на что способна моя память. Такие незначительные вещи как материал полки, к сожалению, запоминаются плохо. Но я помню какую радость испытывал когда в помещении появлялся новый житель.

Я расставлял книги. Мне ужасно нравилось это дело. И частенько я оставался там. Бабушка жила в библиотеке, она стала для нее домом до конца ее жизни, хотя и всего на каких-то пять лет. Но я уверен, что это были прекрасные для нее годы.

Но как же ей было тяжело. И дело было совсем не в том, что она управляла этим заведением одна, сама искала книги, в основном это были изгнанники, выброшенные своими любящими хозяевами на помойку, она спасала их и давала приют, также большую часть составляли и ее собственные книги, накопленные за всю жизнь, количество было не маленькое, часто люди сами приносили ей свои книги. Их старики умирали, а полные собрания сочинений, старая классика - они уже были не так желанны. Боль причиняла ей собственная семья. В том числе и моя Мать. Они еженедельно уговаривали ее перестать заниматься ерундой, начать смотреть за внуками, коих на тот момент было двое, стать обычной старушкой, которая не будет их позорить, винили в этом сумасшествии смерть дедушки. После таких визитов она обычно запиралась в кабинете, ссылаясь на большое количество накопившейся бумажной работы, но я слышал как она плачет.

После ее смерти, библиотека перешла к моей тетушке, которая переехав из большого мегаполиса, поселилась на окраине провинциального городка. Моя Мать и ее донимала своими пламенными речами о сумасшествии и позоре семьи. Потом же, когда и ее не стало, библиотеку забросили. Книги раздали и выкинули, я ухватил лишь небольшую их часть, свои самые любимые экземпляры и самые дорогие для бабушки. Я, наверное, мог бы возглавить шефство над библиотекой, поселился бы там, собирал по помойкам книги, но оставалось мне не долго, да и судьба библиотеки была уже предрешена, и я не видел смысла в оттягивании неизбежного. Мое жизненное кредо - не сожалей. Если так надо, значит надо. Но иногда, когда глаз случайно падает на полное собрание сочинений Стейнбека, словно синяя гусеница, занимающая центральное место центральной полки, я думаю о том заброшенном здании и мне становится невыносимо грустно. Но лишь ненадолго.

Я поднял голову. Надо мной высилось чистое голубое небо, и если немного замешкаешься, посмотришь дольше срока, взор тонул, и нельзя было оторвать глаз. Я думал, может увижу человека, хоть какую-то часть тела хозяина этой толстой путешественницы. Но нет. Было такое ощущение, что упала она прямиком с небес. Я часто думал о том, что наше небо ни что иное как зеркало или портал другого мира, который находился прямо над нами, возможно, мы делили одно небо на двоих, может там все вверх дном, и сегодня я поверил в эту глупую, казалось бы, гипотезу. Кто-то неаккуратный уронил эту книгу, а она, обманув все возможные физические законы, мы же не знаем что у них там по ту сторону творится,прошла через эту голубую материю и упала прямо к моим ногам. Оглядев на всякий случай еще раз один за другим окна своего дома, убедившись, что никто книгу не ищет, я наконец взял на руки эту возмутительницу спокойствия.

Первое что бросалось в глаза - отсутствие обложки, сразу начинался текст. Неизвестность интриговала. Толстая, тяжелая и старая. Страницы пожелтели, но буквы были еще четкими. Бабушка считала, что действительно хорошие книги имеют характерный запах и эта представительница пахла именно так. Как что-то стоящее. Я быстро пролистал ее, особо не всматриваясь. Где-то на полях были заметки, где-то были выделены целые абзацы, обведены в кружочки слова. Я не терпел такого отношения к книгам, признаюсь честно. От одной мысли о том как ручка бежит по книжному листу становилось плохо и мурашки бешеной волной пробегали спине. Но это была не моя книга, и я не мог осуждать.

По старой привычке я понес ее домой, бережно, аккуратно, чтобы не уронить. С этой старушки на сегодня хватит.

И все-таки эта ситуация меня поражала. Я стараюсь не давать волю своим чувствам, я действительно очень хорошо их контролирую, но сейчас что-то непонятное происходило в душе. Словно вместе с книгой откуда-то сверху упало маленькое семечко, проникло под кожу и сейчас потихоньку прорастало. Но названия этому чувству я найти не мог. С ним я еще не сталкивался.

Прибрав немного свой письменный стол, он не использовался по назначению, а в основном играл роль склада для вещей, для которых я не мог найти места, не знал зачем они нужны и что с ними делать, я положил книгу на маленький незахламленный краешек. В основном здесь лежали газеты, парочка новых, еще не распакованных дисков с классической музыкой, в ней я не разбирался, но слушать мелодии без слов мне нравилось, открытка от Сестры, на которой была изображена пальма на фоне песка и воды, абсолютно банальная открытка с курорта, на котором она сейчас отдыхала с семьей, я получил ее уже около месяца назад, но так и не прочитал, что она там написала, и счета за квартиру. Вдалеке лежала папка, в которой покоился конверт, я пристально посмотрел на него, снова прокручивая в голове загадочное содержимое. Какая же все-таки странная эта штука - жизнь!

Книга была очень хлипкая, чудо, что она не развалилась на части, пока летела ко мне. Казалось, сожми ее чуть посильнее и старые страницы, словно увядшие лепестки начнут осыпаться одна за другой. Я положил свою находку рядом с папкой, такое соседство я счел довольно подходящим и на беспорядочном конвейере из бессвязных вещей появился островок, соединенный, связанный тоненькой нитью.

Легкий ветер дул мне в лицо из полуоткрытого окна, пытаясь мне помочь развеять все эти чувства и мысли. Правда, разгадка была где-то рядом, пряталась в незаметных глазу щелях, но я не мог найти ее.

В этой суматохе, я и вовсе забыл зачем вышел на улицу. У меня была назначена встреча в ателье, я собирался пошить себе костюм. И уже порядком опаздывал. В моей семье было принято носить костюмы только индивидуального пошива. Даже в самые небогатые наши годы, папа не позволял себе купить костюм массового производства, как и мне и моему Брату. Привычки - сильная вещь.

Немного прибравшись в квартире на случай дальнейших форс-мажоров, нельзя оставлять дома беспорядок, я выбежал на улицу. Пока я спускался по лестнице, я напридумывал себе всякого: и инопланетное вторжение, где книга эта была лишь предзнаменованием конца света, и сверхчеловека, гиганта из параллельного мира, который пришел за своей пропажей. Но нет. Все было как всегда, словно ничего и не произошло.

Немного разочарованный я поплелся на остановку, Бог знает сколько ждать этот треклятый автобус, терпеть не мог это злачное место, и всегда даже на дальние расстояния я передвигался пешком, но ателье находилось слишком далеко.

Рядом с моим домом располагалось маленькое искусственное озеро, облагороженное местными властями несколько лет назад, отчего здесь постоянно было большое количество народа и конечно же детей. Шум стоял тот еще. Все друг на друга кричали. Контингент тут был таким: уже упомянутые дети и их родители, старики и алкоголики. И самыми шумными были именно родители: они кричали на своих баловней, которые так и норовили при первом же удобном случае сигануть в мутную зеленоватую воду, а дети кричали в ответ, просто так, потому что могли себе это позволить. Но все равно озеро получилось замечательное. Я частенько приходил сюда, садился на лавочку скрытую за большим деревом и наслаждался, не тишиной, но хотя бы гонимой ветром рябью на воде.

Именно здесь я не так давно познакомился с одним стариком. Он занял мою любимую скамейку и кормил голубей, по чуть-чуть отламывая мягкий хлеб. Это удивило меня в первую очередь. Люди, приходившие сюда, тоже кормили птиц хлебом, но далеко не первой свежести, в основном на нем был небольшой слой плесени. Уступать свое место даже такому благородному старику я не собирался и, подвинув немного его вещи - тонкую книгу обложкой вниз и небольшую барсетку из искусственной, уже потрескавшейся кожи, сел рядом с ним. Он даже не посмотрел в мою сторону, словно был так поглощен своими действиями, что не заметил меня. Голуби издавали характерные звуки, дрались друг с другом за очередную хлебную крошку, очень шумные создания.

Вообще я не любил голубей, но сейчас я не испытывал раздражения, было в этом непрекращающемся потоке звуков что-то успокаивающее. Я наблюдал за четкими, почти машинальными движениями старика. Он отщипывал от хлеба кусочек, на первый взгляд в точности такой же как и предыдущий, ни на грамм больше или меньше, плавно заносил руку под определенным, совершенно не меняющимся углом и, немного подождав, всего пару секунд, очень медленно рассыпал крошки, слегка покачивая ладонью. Рядом с ним я не чувствовал некой напряженности, наоборот, я расслабился, да сильнее обычного, отчего глаза мои начали медленно закрываться. Я уже был готов прислониться к не совсем чистой спинке скамейки и, запрокинув голову немного вздремнуть, как он неожиданно заговорил со мной.

- Чем кормить будешь? - я резко открыл глаза, повернул голову к нему, но он даже не двинулся, не смотрел на меня, а продолжал выполнять по порядку свои движения с небольшим интервалом в полминуты. Я подумал, что мне почудилось или вопрос этот был адресован вовсе не мне и не от него.

Я снова прикрыл глаза. Хотя со сном у меня давно не было проблем, почти неделю, сейчас мне ужасно хотелось спать.

- Чем кормить будешь? - снова раздался вопрос, словно бумеранг, кинутый кем-то, вернулся обратно.

- Это вы мне? - я решил все-таки уточнить.

- Глупо было бы задавать этот вопрос голубям, - губы старика зашевелились, седая густая бородка немного заколыхалась, словно тонкие ветви на ветру.

Я немного опешил. Он по-прежнему не смотрел на меня, все его внимание было сосредоточено на голубях, которые хаотично сновали у его налакированных до блеска старых кожаных ботинок. Но по напряженному выражению его лица было понятно, что он ждет моего ответа.

- Я пришел с пустыми руками.

Старик ничего не говоря, открыл свою барсетку, достал оттуда большой ломоть хлеба и передал его мне. Хлеб был еще теплый и свежий, видно, только что купленный в соседней пекарне. Я неуверенно держал его в руках, и не знал, что делать дальше.

- Покорми их, - только я хотел возразить ему, сказать, что не люблю голубей и не собираюсь их кормить даже не купленным на собственные деньги хлебом, как он повернулся ко мне, хоть и медленно, но неожиданно, и посмотрел прямо в глаза, словно услышал мои мысли. - Люди голубей не особо жалуют. Отчасти я их понимаю. Но вот они, Божьи твари, к человеку тянутся. В детстве, бывало, выйдешь с бабушкой во двор, а она хлеб всегда пекла домашний и делала одну буханку поменьше, мы с ней во двор выйдем, а они уже тут, слетелись и ждут. Я боялся тогда голубей сильно, всегда стоял поодаль и только смотрел. Казалось бы, что за дело - голубей покормить хлебом, много ума не надо, но на кого-то посмотришь и неинтересно вовсе, ну кидает крошки и кидает, глянешь и пойдешь себе дальше, но на бабушку каждый прохожий останавливался посмотреть. Ведь главное что? Настрой. Всегда важен настрой. И делала она это изначально с душой. Говорю же, хлеб для них сама пекла! Я их впервые только после ее смерти покормил. Правда, хлеб был покупной.

Старик все говорил про этих голубей, а я завороженный смотрел за тем, как шевелится его борода. На вид он казался крепким, и нельзя было точно сказать сколько ему лет. Седые волосы коротко пострижены, но залысин нет. Взгляд острый, пронизывающий, очки не носил. Сутулую спину покрывала немного большая для него, буквально на размер, может два, светло-голубая рубашка с длинными рукавами, сделанная явно не из дешёвого материала.

Он все сидел и рассказывал, а в голове у него как будто роились мысли, бесконечное количество мух, кажется, он не мог управлять ими так, как я, а перед глазами проносились картинки его детства, старые диафильмы. И я сам будто видел эти сцены, глаза его были проектором.

Я и сам не заметил, как начал отламывать маленькие кусочки хлеба и крошить их на землю, а когда опомнился, у моих ног уже собралась небольшая толпа птиц.

В нашу сторону по тропинке шел мужчина. Я заметил его краем глаза. Мне не хотелось его замечать, но так уж устроен человек. Накаченные путем долгих и упорных тренировок мышцы на руках были его отдельным украшением, которое он носил с нескрываемой гордостью и характерным выражением величия на приятном, но я бы не сказал, что красивом лице. Он шел очень уверено и очень четко, словно под ногами у него были уже протоптанные следы и он знал куда наступать. Для меня его идеальная походка была совершенно неестественной и, я бы сказал, странной. Будучи героем фантастического романа, я бы заподозрил неладное. Наверное, дело в том, что я сам хожу, словно моряк, вернувшийся домой из долгого плавания. При ходьбе меня периодически мотает из стороны в сторону, я спотыкаюсь, а иногда и вовсе забываю как ходить и со стороны, наверное, выгляжу больше как конь или длинноногая птица. И до недавнего времени я даже и не думал, что не все страдают от этой проблемы.

Казалось, ничто не способно сбить его с намеченной цели, какой бы она не была. Но вот рядом пробежала собачка маленькой породы, обрадованная тем, что хозяйка, шедшая в нескольких метров от нее, спустила ее с поводка, и гавкнула что-то на своем собачьем. Такой реакции нашего спортсмена я не ожидал. Его так трепыхнуло в сторону, он и вовсе чуть не упал, хватаясь за грудь, то ли потому что ему хотелось за нее схватиться, то ли хватаясь за сердце, которое у него видимо находилось с правой стороны. Даже старик обернулся посмотреть на бесплатное театральное представление.

- Люди - странные создания, - сказал он, еле заметно покачивая головой. - Бояться всего: и собак, и насекомых, и голубей. Я конечно сильно упрощаю. Но бояться то нужно друг друга. Человек - самое страшное существо.

У меня закончился хлеб. Я непроизвольно поднес масляные руки к носу и вдохнул запах хлеба, который смоется только к завтрашнему дню. Он сразу заметил это и сразу же достал из барсетки еще один большой кусок. Казалось, в его сумке кроме хлеба ничего нет.

- Я, можно сказать, жить начал только лет тридцать назад. Опуская все подробности, на которые ни у тебя, ни тем более у меня времени не хватит, отмотаю к сути. Я поехал в какую-то глухую деревушку, надо было мысли в порядок привести. Меня, можно сказать, туда родители насильно сослали. Сказали, выбирай куда поедешь, любое место выбирай. Я раскрыл карту, закрыл глаза и просто ткнул. Так и попал туда. Меня там к себе бабка приютила, я ей по хозяйству помогал. Знаешь, я ее сейчас все чаще вспоминаю. Помню, думал никогда таким не стану. Волосы у нее были длинные чуть не до пола, седые. На спине горб, трудилась много. И колени постоянно болели. Перед сном, спали мы с ней в одной комнате, она вечно маялась от бессонницы и говорила со мной. Вспоминала молодость. Нигде не была, ничего не видела, но воспоминания у нее такие простые и яркие и ни капли сожаления в голосе, лишь легкий запах грусти заполнял комнату. Даже у грусти есть свой запах. Правда. Я вставал и открывал окна, проветрить, да ненадолго, чтобы не продуло ее. Я вот тогда подумал, так же хочу, как она жизнь прожить. Жизнь - полотно. Я все думал, мое будет серым, невзрачным. Нет у меня разноцветных ниток. Не догадывался что краски они везде, вокруг нас, возьми хоть красные ягоды, которые как-то у обочины выросли, всю эту зелень у нас под ногами, главное - смелость ими воспользоваться. Тогда-то я, наверное, и ожил.

За это я и не любил стариков, боялся разговаривать с ними. Я ведь никогда не смогу их понять, испытать эти странные чувства грусти по былым дням. Это все не для меня. Я слушал его, а сердце мое странно колотилось. В горле стоял комок и кислорода в воздухе словно стало меньше. Мне хотелось что-то ему сказать, но слова испуганно разбежались.

- Но я же не об этом тебе хотел рассказать. Увело меня куда-то в дебри. Давай обратно вернемся, - он действительно словно поставил кассету со всем сказанным на перемотку, в глазах его вертелась пленка. Странный старик, подумалось мне. - Просто ткнул я в эту карту пальцем и попал туда. Судьба та еще чертовка. Рассказать я тебе вот что хотел. Сижу я как-то на крыльце. Смотрю вперед, там у нас лес стоял. Чувствую, будто там есть что-то. Смелый и сильный или слабый трус, не важно, мы все едины перед темнотой. А я стою и всматриваюсь в нее, жду. Долго сидел, если и нечисть какая, да такая вот нерешительная, бояться нечего. И вот волк выходит. Здоровый. Я перепугался весь, бросил, что в руках было, сейчас и не вспомню что, как во сне, кто помнит детали, и сразу в дом. На пороге обернулся, привычка у меня такая - оборачиваться, когда бежать надо, а волк встал и смотрит на меня. Раненный был. Опасное животное, а пришло за помощью. Глаза добрые. Гладиться давал. Я его так и выходил. А потом оказалось волчица была, пришла потом как-то с детишками. И теперь мне стыдно за ту первую мою мысль - жаль что под рукой нет ружья. Понимаешь?

Наверное, я не понимал. Что-то отдаленно напоминающее понимание мерцало на горизонте, но было очень далеко и чтобы действительно понять, нужно было двигаться, пойти навстречу. Я этого не хотел.

Закончив свой рассказ, старик застыл. Смотрел в одну точку, а рука его машинально продолжала отщипывать кусочки хлеба и кидать голубям.

- Ты еще от меня не устал? - спросил он меня немного погодя. Я отрицательно качнул головой. Я действительно не устал от его болтовни, что было странно. - Я вот хочу съездить в свой родной городок. Недавно мне звонит старый друг, говорит, поехали туда. Я его спрашиваю, зачем? Хочу на кошек посмотреть, говорит, на тех про которых ты постоянно рассказывал. Было это так давно, что я и сам уже не помню что кому рассказывал. А кошки действительно были. Я их жуть как боялся. Необъяснимый страх. А может и причина была, сейчас уже и не вспомнить. Кошек-то я уже больше не боюсь. Я сказал ему, мол, зачем, что за идея пришла в твою старую голову? Он говорит, хочу кошек увидеть и все тут. А ехать не близко. И кошек то этих может и не осталось, ушли из города, хоть и портовый, или того хуже, перебили их. Времена-то другие. Да и затея бессмысленная. Каждый раз что ли срываться с места, когда очередному маразматику вздумается на портовых кошек посмотреть? Не знаю, в общем. Жил я без этих кошек, и вполне себе нормально, даже не вспоминал. А вот после того звонка все не могу перестать о них думать. Аж голова болит. Как думаешь, стоит мне ехать?

Я задумался. Не тому человеку задает он этот вопрос. Я бы, конечно, не поехал. Но мне бы никто и не предложил. А если бы предложил, поехал бы? Здесь нужно взвесить все за и против, нельзя же так беспечно к этому относиться. Он человек не молодой, а вдруг еще чего случиться в самолете или в душном автобусе, это еще хуже. Я бы не хотел умирать в автобусе. Только от мысли об этом, у меня по спине бегут мурашки.

- А ты видимо человек серьезный. Или глупый. Хотя одно другому не мешает. Может трус? - он бесцеремонно прервал мои размышления. - Я дам тебе подсказку на будущее, вдруг пригодится. Если тебе кто-то предложит сделать какую-нибудь хорошую глупость, в пределах закона, конечно, молодой ты еще будешь или уже старый как я, есть только один правильный ответ - да, и тянуть с ним никогда не надо. Он быстроту любит. Тишина - это рассадник сомнений, а сомневаться в таких моментах не надо.

- А если нет того человека? Ну, который глупость сделать предложит, - мой голос звучал неуверенно и очень молодо, будто говорил вовсе не я, а маленький мальчик подкрался и прячется у меня за спиной.

- Он есть всегда. Мы просто часто забываем о его существовании и ищем в чужих лицах. Даю подсказку, ты встретишь его, посмотрев в зеркало.

После того разговора, я пришел домой и, устроившись на стуле перед небольшим круглым зеркалом в коридорчике, начал всматриваться в отражение. Но собеседник мой был нем. Я пытался поговорить с ним. Пытался. Но все было тщетно. Кажется, мы до сих пор не нашли с ним общий язык.

Когда хлеб закончился и у меня, и у него, старик посмотрел на свои наручные часы, я их не разглядел, но казались они красивыми и дорогими, он начал собираться. Я, напуганный его внезапным уходом, не знал, что сказать или сделать. Нельзя вот так просто влезть к человеку в душу и уйти. Нельзя, даже если ты старый. По крайней мере, вежливые люди так не поступают. Я резко встал со скамейки, чем, кажется, немного его напугал, и мне ничего не оставалось делать кроме как пялиться на голубей и ждать, когда уйдет старик, забрав с собой и эту неловкую тишину.

- Как тебя зовут? - спросил он меня, протягивая руку.

- Коннор, сэр, - я энергично потряс его, намного энергичнее, чем требовалось, сказывались нервы. - А вас?

- Даже не знаю, что тебе и сказать. Сложный вопрос, сколько к нему ни готовься никогда не получается ответить легко и просто, так вот и так. За всю жизнь у меня столько имен было и не сосчитать, - я не понимал о чем он говорит, и продолжал трясти его руку.- Сейчас вот ни одно из них не подходит. Мне себя самого звать незачем. Тебе бы как было удобно?

Его вопрос ввел меня в ступор. Если уж он не знает, мне то откуда знать как его зовут. Я со своим то именем свыкся еще только совсем недавно. Старик как старик, ничего особенного. В самом деле, неужели ему подошло бы и такое имя?

- Ничего если я назову вас просто Стариком. Люблю называть вещи своими именами, но не всем это нравится.

- Старик значит Старик.

Он, наконец, выдернул свою руку из моих цепких лап и, улыбнувшись на прощание, поплелся в сторону моего дома. А я остался стоять там, а все его сказанные за нашу недолгую встречу слова эхом отдавались в голове, все разом, отчего поднялся ужасный гул, словно опавшие листья гонимые ветром, они вихрем то поднимались, то опускались, сталкиваясь друг с другом.

Автобус ехать не торопился. Но воспоминания о той нашей с ним встрече скрасили мне минут десять. В последнее время я часто погружался в воспоминания, они были такими яркими, словно сны. Я мог просто смотреть в окно, а какая-то неуловимая невидимая деталь бросалась мне в глаза и начиналось кино. О детстве, друзьях, той девушке, которая до сих пор не выходила из моей головы. Теперь в мою коллекцию добавился и Старик.

Я растерянно смотрел по сторонам, что-то снова пыталось проникнуть в мое поле зрения, что-то знакомое, приятное или нет, я не знал. Взгляд метался из стороны в сторону, от одного незнакомого лица к другому. Такое бывало и раньше. Непонятное предчувствие окутывало мой разум и долго не отпускало. Отчего-то мои бегающие глаза резко остановились на пареньке, который шел ко мне навстречу. Парень был вроде моего возраста, но этого я точно не мог сказать. Мне самому никогда не дают однозначной цифры и диапазон варьируется от шестнадцати лет,что я считал совершенно глупым, до тридцати двух, что тоже было странно.

На нем был совершенно невзрачный серый костюм массового пошива, который совершенно на нем не сидел, штаны были неподходящей длины, а пиджак топорщился в некоторых местах, но если не приглядываться к отдельным деталям, выглядел он хорошо. Ростом ниже меня, а сам я был невысокий. В руках деловой портфель. Я не отрывая глаз, пристально разглядывал его, плавно переходя от одной части тела к другой, совсем не подумав, что это чревато последствиями. Все-таки нельзя рассматривать незнакомых людей на улице. А он тем временем подходил все ближе ко мне, не собираясь сворачивать.

И только когда он подошел ко мне вплотную, я посмотрел в его лицо. Густые брови нахмурены, голубые глаза смотрят прямо на меня. Он резко поднял руку, словно собирался ударить меня под дых. На секунду я даже напугался и машинально сделал шаг назад, зажмурив при этом глаза.

- Добрый день! Скажите, пожалуйста, как ваши дела? - от неожиданности я открыл глаза, так широко, что стало больно. Мужчина, в протянутой к моему рту руке держал ручку, изображая репортера с микрофоном. Судя по выражению его лица, он был серьезен. - Спасибо. Следующий вопрос. Вас случайно зовут не Коннор?

И тут меня как по голове ударило. Столько раз, вспоминая наши с ним игры, его некрасивое смеющееся лицо, отчего он постоянно ходил серьезным, и даже ту же самую ручку, которая всегда служила микрофоном, я не узнал его просто увеличенную копию. Сейчас вглядываясь в знакомое лицо, я вижу, что он совсем не изменился. Я не знал как себя вести, поэтому просто молча стоял и смотрел на него.

- Коннор? - снова спросил он, убрав, наконец, ручку и машинально положив ее нагрудный карман. Слова потерялись где-то по пути и ничего кроме слабого кивка у меня изобразить не получилось.

- Как я рад тебя видеть! - он приобнял меня, слегка похлопывая по плечу. - А ты не изменился, все такой же странный. Иду и думаю, ты не ты. Слушай, я сейчас ужасно тороплюсь. Как белка в колесе. Нам нужно с тобой выпить, поговорить о жизни, сколько лет прошло. Вот держи, мой номер. Пожалуйста, позвони. Буду ждать.

Он протараторил это так быстро, что смысл сказанного дошел до меня с опозданием, потом, когда он уже убежал, скрылся из виду за углом. В руках я держал маленькую бумажку с прыгающими по ней буквами, я снова вспомнил о том письме, лежащем в папке. А мой автобус, высадив пассажиров и заглотив новых, закрыл свои двери и поехал дальше, отставив меня так и стоять совершенно потерянного и запутанного.

С похоронным костюмом я решил повременить.