Сенполия

Я всегда знал, что не доживу до тридцати. Можете называть меня сумасшедшим или же провидцем, но это сильное, явное ощущение, словно общеизвестный факт не покидало меня уже с подросткового возраста. Шел я как-то в школу, настроение скверное, портфель с учебниками и тетрадями, половина из которых служили для меня лишь альбомами для рисования, тяжелый, и к тому же я сильно опаздывал и уже заранее думал о том, какое наказание изобретательная молоденькая преподавательница мне придумает сегодня и тут – бац. Меня словно огрело своим же собственным портфелем по голове – ты не доживешь до тридцати. Живи теперь с этим. Ну, я и живу. Или если сказать точнее, жил до сегодняшнего дня.

Судьба та еще чертовка. Вечно решает сама, как распоряжаться нашими жизнями, словно строгий родитель, который желает своему чаду только самое лучшее, при этом делая только хуже. Я знаком с такими людьми, в основном это были матеря моих одноклассников, отчего-то эту тяжелую ношу взваливают на свои плечи по большей мере женщины. А я почему-то всегда был любимчиком у этих самых матерей. Но я не об этом. Представителем этой странной группировки была и моя мать. Хотя контроль ее меня не коснулся, именно на мне она поняла что делает что-то не так и пора менять стиль воспитания. Надо сказать и в этот раз избранная ею стратегия не увенчалась успехом, как бы она не старалась, ничего путного из этого и меня в том числе не вышло. Впоследствии она много раз, почти каждый раз звоня мне, сокрушалась о том, что дала слабину и пошла на поводу у этой моды на демократию, о которой в нормальной семье и речи быть не может, если опустить часовую лекцию на эту тему, с примерами из мировой истории и личного опыта, аргументировала она это тем, что это заведомо неправильно. Но опыты над моими старшими братом и сестрой ее все-таки вынудили. Она очень любит это слово – «вынуждать», и частенько употребляет его в своей речи, снимая некий груз ответственности, который лежит на ее узких плечах. Она растила их победителями, пытаясь осуществить свои несбывшиеся, из-за рождения первого ребенка в возрасте семнадцати лет, мечты. А если не свои, так мечты отца, который также дорого поплатился за свою подростковую беспечность и глупость. Что надевать, с кем дружить, с кем выгоднее встречаться, казалось, она составила подробный план действий, пока восемь месяцев вынашивала моего Брата, а потом когда незадолго после родилась и Сестра, просто решила ничего не менять, идти по натоптанной тропе легче, чем свернуть на неизведанную темную дорогу.

Мать всегда боялась темноты. Одно из моих детских воспоминаний – торшер у родительской кровати, который, казалось, никогда не выключался. Он мне даже периодически снился, свет в темноте и больше ничего, я кружил вокруг него, разглядывал тонкую ткань его цветастого абажура. А в комнате не было ничего кроме этого торшера, по крайней мере, я так думал, потому что боялся отойти, потерять из виду этот свет и узнать, что находится в этой темноте. Проснувшись на следующее утро, я обычно звонил Матери. Не потому что хотел, а потому что было нужно, потому что чувствовал что должен. Этот свет, словно маяк в темноте укоризненно вспыхивал перед глазами каждый раз, когда я их закрывал, если пытался сопротивляться звонку домой. «Помни свои корни. Помни, где твой маяк. Не заблудись», - сказала мне тетушка, сестра Матери, когда однажды по глупости я поделился с ней своим главным повторяющимся кошмаром. И я понимал о чем она говорит. Однако если бы я услышал что-то подобное от кого-то другого, скажем от родителей или, куда хуже, Брата, то я бы обозлился еще больше. Учитывая тот факт, что тетушка недолюбливала мою Мать и тоже считала ее той еще стервой, хотя и любила по-своему, я доверял ей и всегда прислушивался к ее советам. С самого детства она казалась мне другой, совершенно непохожей на остальных членов моей семьи и уже это мне в ней нравилось. Она была мудрой женщиной, хоть и немного сумасшедшей, пошла вся в бабушку, отчего навлекла на себя презрительные взгляды любимых родственников до самой своей смерти. Она ушла примерно через два месяца после того разговора, около пяти лет назад.

С каждым днем осознание своей скорой кончины обретало все большие обороты. Бывало, на уроках я сидел, чудесным образом отгородившись от потока незнакомых слов, которые водопадом обрушивались на мою затуманенную голову, и погружался в грезы, да иногда так глубоко, что тонул и уже не мог так легко понять, где заканчивается мое воображение и начинается реальность, отчего часто оставался после уроков. Учительница постоянно обращала на это внимание, хлопала своей маленькой рукой по столу и громко и отчетливо выкрикивала мое имя, портя мою и без того шаткую репутацию в классе, о чем я там думаю, небось о девчонках, возраст такой о девчонках думать. Это было ее любимое, вечное и казалось единственное объяснение не прилежного поведения. Однако делала она это не из-за ненависти ко мне, да и не только на меня обрушивался этот ураган, хотя наверное мне влетало больше всего, просто у каждого оболтуса была своя специализация, кто-то переговаривался, кто-то просто разговаривал, кто-то проказничал, дергая девочек за юбки, в общем, кто во что горазд, а скорее из-за ненависти в целом и острого чувства справедливости и порядка.

Даже если стоя у доски, решая примеры, ты не мог найти правильный ответ, потому что просто не знал его и сколько не бейся головой о доску, он не появится, во всем были виноваты девчонки. Но самих девочек эти ее замечания не касались, словно они никогда не портачили, хотя я этого действительно и не могу припомнить. Поговаривали, в наших мучениях был виноват ее бывший парень, который изменил ей с молоденькой мамой одного из учеников ее прежней школы, из-за чего она и бежала сюда. Мы часто шутили о том, что именно поэтому ее волосы всегда лежат так, будто их навсегда растрепал ветер. Но, конечно, в этой ситуации смешного было мало, сейчас я это понимаю. Сильная была женщина, это было видно сразу, да еще и красотка. Время шло, и мы росли, а она становилась все привлекательнее.

Но думал я совсем не о девочках. Хотя была одна, которая бередила мою и без того разбередившуюся голову. Но думать о ней долго не получалось. Я помнил ее всю, маленькие родинки, которыми были усеяны ее руки, хотя открывала она их редко, неуклюжие движения, когда она волновалась, длинные красивые пальцы, часто они были покрыты едва заметными пятнышками краски, блестящие волосы как из рекламы шампуня, но когда я, мысленно поднимаясь по ее образу, доходил до лица... Казалось бы, четкий образ, как никак видел ее каждый день, сразу становился размытым словно кто-то неаккуратный размазал только что нанесенную на бумагу краску, оставив лишь тень намеченного рисунка. До сих пор, когда вспоминаю ее, перед глазами лишь туманные очертания. Это довольно странно. Я помню свои школьные годы очень отчетливо. А если сильно постараться и не пожалеть времени, у меня же его навалом, то всплывет каждая мелочь. На какой парте какие были выведены каракули, какого цвета были любимые сережки той самой учительницы, назову максимально точное количество прыщей на лице моего соседа по парте – в общем, совершенно ненужная информация засела в моей памяти и не хочет покидать нагретого места, хоть битой вышибай. Но вот лицо моей первой возлюбленной я так и не могу вспомнить. Как и ее имя. Лишь голос иногда словно звенит в ушах, очень редко словно во сне, мне кажется я слышу его, такой знакомый, выдуманный мной красивый звонкий голос, хотя в большинстве случаев губы ее шевелятся, но как бы я не прислушивался не слышу ни звука.

А думал я о смерти. О той, которая ждет меня где-то там, далеко, а может и ближе, чем я думаю, прячется в темноте переулков, притворяется тенью прохожего. И я с удовольствием каждый день прокручивая в голове новую ситуацию, а их действительно было много, представлял как умру, мне все-таки больше было интересно не когда это случится, а как. Раз уж жизнь была такая плоская и ординарная, может хотя бы смерть не подведет, было бы неплохо уйти как-нибудь необычно. Хотя если первое еще как-то зависело от меня, второе же от меня совершенно не зависит.

Будет ли это глупая смерть – подавлюсь косточкой от вишни, которую терпеть не могу, но одна из наших родственниц, которая каждый раз не пойми откуда тащит к нам огромные припасы этих ягод и Мать заставляла и до сих пор заставляет меня есть ее ведрами, чтобы только не испортилась, иными словами в моей жизни так много вишни, что риск довольно велик. Или я смогу, что конечно вряд ли, умереть героем, вдруг такой случай все-таки подвернется и я уйду достойно, спасая кого-то из пожара, например кошку благородной старушки, если понадобится я и старушку спасу, или заслоню своей хилой грудью беззащитного невинного человека, который как и я лишь марионетка в руках Судьбы, оказался не в том месте, не в том время при странном стечении обстоятельств, в таком случае я бы предпочел, чтобы у моего убийцы в руках был пистолет, а не нож. Столько разных вариантов, столько способов, столько опасностей. Но вот думать о раке я категорически отказывался, хотя как показывала жизнь и неутешительная мировая статистика, этот вариант находился в первой десятке. И все-таки не хотелось бы чтобы какой-то злокачественный сгусток клеток забрал меня. И инфаркты с инсультами мне также не импонировали. Лучше уж умереть под колесами автобуса. На вкус и цвет как говорится.

И с каждым годом я верил в эту уготованную для меня судьбу все больше. К шестнадцати годам я смирился окончательно и начал зачистку. Избавился от и без того малого количества друзей, в школу ходил через силу, сложил свои книги в коробку и упрятал подальше на чердак, в общем перестал читать, хотя пару раз срывался, бывало, придет в голову приключенческий роман, который мне читала бабушка в детстве и сил нет хочется обратно, раскапывать гробницы, искать сокровища, сократил свои вещи до минимума: выбросил старые игрушки, оставил лишь одного своего солдатика, он всегда стоял рядом с моей кроватью и охранял мой сон, во сне отойти мне тоже не хотелось бы, как-то это нечестно что ли, оставил лишь пару футболок и брюк, носки да и что-то по мелочи, выкинул свои старые рисунки, которые лежали в столе, была даже мысль выкинуть и сам стол, не так уж он мне был и нужен, только место занимал, да глаза мозолил, но обеспокоенная моим поведением Мать, разрыдавшись ни с того ни с сего заставила меня его оставить.

Я никогда ни с кем не говорил о своем предчувствии. Я же знаю, что скажет нормальный человек – сошел с ума, бесится с жиру, но что я могу поделать, если это действительно так. Мне просто нужно немного времени, чтобы доказать свою правоту. Вот тогда-то я буду смеяться. Самолет, в котором я буду лететь, будет падать, пассажиры кричать от ужаса, а я буду смеяться громко и весело – я был прав!

По натуре я человек творческий, как бы высокомерно это не звучало, но бабушка любила так говорить, а мне не оставалось ничего кроме как соглашаться. Плохо я рисовал или хорошо, неважно, главное - я любил это делать, а «картины» мои она развешивала по всей библиотеке. Можно сказать, уже в возрасте восьми лет я обзавелся собственной галерей. Работенка та еще, приходилось рисовать по несколько новых рисунков в неделю, чтобы интерес публики к моим работам не пропадал. Но и писал я не дурно. Это тоже со слов бабушки. Все-таки человеком она была уважаемым. И пусть даже если только для меня. В моей вселенной она была прекрасной королевой, которая величественно восседала на высоком троне, а корона на ней была даже больше ее головы. Как можно не доверять такой женщине? Я сочинял рассказы, выводил каракули в толстых тетрадях, которые брал у Сестры, она же использовала слово «пачкал», а Брат «изводил», и делал я это очень скрупулёзно, словно изобретал свой собственный язык, понимать который было дано лишь мне и бабушке. Сколько бы я не пытался обучить ему остальных своих членов семьи, сделать этого у меня так и не получилось. Им хватало максимум минуты на то, чтобы взглянуть на мои труды и сдаться. Они говорили, что не понимают, что я там написал, даже не пытаясь что-либо понять.

От этого я тоже решил избавиться. Поскольку собирался в скором времени умирать, а для мирового признания требуется немного больше времени, я не видел больше смысла в писательстве. Но бросить это дело оказалось труднее, чем я поначалу думал. Бывало, лежишь, не можешь уснуть, в голове всплывают строчки одна за другой, налетают словно рой мух, жужжат  под ухом. Я отмахивался как мог, но получалось не всегда и лежал я так до рассвета окутанный облаком из черных невидимых букв-мух и было это то еще испытание. Но потом постепенно у меня все-таки начало получаться, и я научился прогонять их, с каждым днем рой становился меньше, пока не пропал вовсе. Сейчас бывает, лишь изредка подлетит парочка, тихо пожужжит и исчезнет, словно ничего и не было.

Но Судьба отчаянно пытается нарушить мой идеальный жизненный план, с которым я смирился уже давно. И почему-то именно сейчас, когда я перешел черту в двадцать пять лет и вышел на финишную прямую. На закуску она подкинула мне загадочное письмо. Прямо как в фильмах, которые я не смотрю. Все-таки жизнь – самый гениальный сценарист.

Около месяца назад в моем почтовом ящике таинственным образом оказался черный конверт, который напугал меня до чертиков. Я подумал вот оно. Я кому-то невзначай перешел дорогу, я, конечно, и представить не мог кому и тем более как, потому что в злачные места не ходил и почти ни с кем не коммуницировал, и за мной скоро придут. Но содержимое было и вовсе странным, и на ближайшую смерть не намекало. Внутри лежали вдвое сложенный листочек, он казался старым, потрёпанным и измятым, словно каждый день мой отправитель держал его в руках, складывал и разворачивал, и маленькая бумажка, которая, казалось, была вырвана только что из новой тетради. Сначала я прочитал то, что было написано на этой маленькой бумажке» «Порви это». Я перечитал эти слова несколько раз, произнес вслух, поднес к свету, проверяя на наличие невидимых чернил, но все было написано черным по белому. Я с детства любил загадки, с тех самых пор, когда впервые прочитал книги о Шерлоке Холмсе. Что бы не происходило вокруг, я всегда пытался найти мельчайшие детали, зацепки во всем что видел и со временем стал смотреть на этот мир менее слепо. Так мне, по крайней мере, казалось. Так мне нравилось считать.

И как в былые деньки я принюхался к улике. Немного, почти незаметно, не исключено, что это просто разыгралось мое больное воображение, но чувствовался запах, женских, насколько я мог разбираться, духов. Прожив в одном доме с двумя женщинами, которые придавали глобальное значение лишь косметике, духам и хорошей репутации среди соседей и не только, что предполагает ведение домашнего хозяйства, безупречный внешний вид и упитанных мужчин в доме, в общем, все то, чему бабушка клянётся никогда маму не учила, она сама где-то набралась подобных глупостей, я научился большему у них, чем у двух проживающих в этом доме мужчин: шитью и даже сейчас связал бы какую-нибудь корявую салфетку, определению тона кожи, уходу за комнатными растениями и много чему еще.

Неужели это письмо отправила женщина? Единственная женщина, с которой я контактировал на данный момент и уже продолжительное время в целом, была продавщица в магазине рядом с моим домом. Пухленькая, веселая, по-своему красивая женщина, она никогда не показывала своего раздражения даже в общении с особо противными человеческими особями, которые захаживали в магазин, за что я ее уважал и даже завидовал подобной выдержке. Но это была точно не она. Она была счастлива в браке, вот уже целых два месяца, и не забывала мне, и не только мне, напоминать об этом. Писать письма, какого бы содержания они не были, смысла не было. Особенно учитывая, как почти каждый раз, когда я заходил в магазин, ее муженек разыгрывал сцены ревности, порой доставалось даже кассовому аппарату.

Также я обратил внимание на то, что слова были выведены черной гелиевой ручкой. Я не знал ни одного человека, который писал бы ими на постоянной основе. Почерк приятный, разборчивый, но не образцовый. И написаны эти два слова были не впопыхах, скорее наоборот, эта женщина успела обдумать все по несколько раз. Сдавшись, я все-таки решил развернуть второй листок. И какой-либо смысл, если он конечно был, пропал вовсе.

Очень аккуратно, словно по линейке там был нарисован простенький, я бы даже сказал примитивный зонтик: ровный треугольник, который играл роль купола и длинная вертикальная линия - стержень. Но вместо линии наконечника, я терпеть не мог именно зонты-трости, там красовалось, словно звезда на новогодней елке, изображение сердца, но не реального человеческого, естественно, а символического, так сказать, любовного. 

Помню, я когда-то читал статью о версиях происхождения символа сердца в каком-то журнале, пока сидел в очереди в больнице. Одна была хуже другой, мне понравилась единственная из пяти предложенных – лебединая. "Их изогнутые шеи в момент «поцелуя», когда птицы подплывают друг к другу очень близко, образуют собой подобие сердца". Но до сих пор я не понимаю как это что-то непонятной формы стало олицетворением человеческой любви и желаний и чем же оно так привлекательнее настоящего, живого оригинала.

С правой стороны от стержня я заметил свое имя. И это уже было не совпадение. Вот оно мое имя, в письме адресованному мне и никому другому, в моем почтовом ящике. Если все-таки это письмо принадлежало моему тезке, то человек он был еще более неудачливый, чем я. А ведь такое развитие событий тоже нельзя было отрицать.

С левой стороны располагалось имя девушки. По крайней мере, я так думал. Виола. Красивое имя. Не помню, чтобы встречал кого-то с таким именем. Виола. Я несколько раз произнес его вслух, словно пробуя на вкус, но имя было просто именем без человека стоящего за ним. И оно не имело никакого смысла и не вызывало никакого трепета. Бесхозное имя, я закрывал глаза, пытаясь вызвать из закоулков памяти, где возможно затерялась эта девушка, хотя бы смутный ее, похожий на тень, образ, но безрезультатно. Была лишь пустота, в которой громким эхом отзывалось это имя.

Я тогда с неделю ходил сам не свой. Все думал о том, что же это могло значить. Зачем я должен был порвать этот листок? Что вообще это был за рисунок? Кто эта загадочная Виола? Всегда, даже на самый абсурдный вопрос, я мог дать ответ, такой же глупый и невероятный, но он у меня был. А сейчас, я просто мучился в неведении, потому что это были действительно важные вопросы, и я не мог с ними шутить. А даже если бы и мог, у меня не получалось этого сделать. На письме не было обратного адреса и имени отправителя, очень маловероятно, что оно было отправлено мне по почте, чья-то рука сама положила его в мой ящик. Но сделала ли это сама Виола? Даже это было неизвестно.

И, конечно же, я не собирался следовать указаниям на бумажке. Да еще и написанным в приказном тоне. Вот уж нет. Я сложил все обратно в конверт, но убирать далеко не стал, он лежал и лежит до сих пор в небольшой папочке на моем столе. Изредка я заново открываю его и смотрю на четко вычерченный зонтик и на это имя, которое с каждым днем как будто становится для меня ближе, в прямом смысле, словно делает оно ко мне навстречу шаг, маленький, почти детский.

Долго меня не покидало это непонятное чувство. Я ужасно хотел узнать, что же все это значит. Но ругал себя за чрезмерное любопытство. Ведь на самом деле и это письмо, и девушка не имели никакого смысла в моей ситуации. Поэтому я отгонял от себя все мысли, связанные с этой историей, с неким началом, но без логичного конца. Было, конечно, тяжело, но в любой работе главное системность. И вот уже через неделю единственным напоминаем об этой истории, был лишь тот самый конверт, покоившийся в папке и мысли о нем, которым все-таки как-то периодически удавалось найти лазейку и просочиться в мой разум.

И мало мне было этого, так еще теперь и эта чертова книга! Каждый раз судьба подкидывает мне события одна страннее другой, пытаясь, наверное, таким способом что-то сказать. Но делает она это очень невнятно.

Я несколько минут стоял и не понимал, что только что произошло. Возможно, прошло всего несколько секунд перед тем как я, наконец, пошевелился, возможно, я простоял так куда больше предполагаемых нескольких минут. Тело не двигалось, мысли в голове тоже. Весь мир вокруг меня неожиданно остановился, словно был так же, как и я сбит с толку. Птицы над головой все также летали, словно ничего и не произошло, либо хорошо притворялись, просто бесцельно кружили, наворачивая круги, казалось, их посадили в невидимую клетку, из которой они не могут выбраться. И люди все так же бесцельно ходили туда-сюда. И эта смесь все также порождала какофонию голосов и криков. Но я не видел ничего. Не слышал ничего. Первое, что пронеслось в моей голове – вот оно. Это произойдет сейчас. На пять лет раньше назначенного срока. Жаль только, что я не помылся и не полил цветы, да и квартира осталась в полном беспорядке, представляю, как будет охать Мать. На секунду мне даже показалось, что я уже умер. Что было бы логично, если бы эта штука попала мне по голове. Я бы даже не успел понять, что дух мой, словно черт из табакерки, выпрыгнул из тела. Но оказалось, что смерть сочла сегодняшнюю дату не подходящей для того, чтобы быть выгравированной на моем надгробии.

Каким-то образом выйдя из этого состояния, я посмотрел на тротуар. У моих ног мирно лежала и виновато смотрела на меня толстая книга, упавшая с небес.