Глава 23. Письма.
«Пишу тебе это письмо из холодной Норвегии, сидя в своём небольшом, но уютном доме, растопленный камин которого является единственным источником света. Вчера я видел северное сияние, одно из самых потрясающих явлений на земле.
Сейчас в моей жизни наступил странный этап, и начало его пришлось на появление тебя в моей жизни. Не знаю, как объяснить, почему я не сумел проститься с тобой. Возможно, подумал, что это будет излишним и лучше я буду в твоих глазах негодяем, чем человеком, на возвращение которого есть надежда, но ты должна была понять, моя милая Жюли, что я не тот человек, которого стоит ждать и надеяться.
Тем более, такой маленькой и нежной даме, как ты.
Я был безмерно рад, пусть и крайне изумлён, когда ты поцеловала меня, но возможен ли наш союз?
Меня, одинокого и всё отрицающего, отрицающего саму любовь, о которой написано большинство твоих стихов и в которую ты искренне веришь. Тебя, непорочную, нежную, чувствительную, сочувствующую каждой живой душе. Как могла почувствовать ты что-то ко мне, холодному и бесчувственному?
Таким я вижу себя.
Я не знаю, отправлю ли когда-либо это письмо тебе, увидишь ли ты мои нелепые строки и главное, что будешь думать, читая их?
В любом случае, будь, что будет.
С нежностью, Александр.»
С трясущимися руками она раскрыла второе письмо.
«Знаю, пора бы мне уже прекратить эту глупую писанину. Не помню, когда я в последний раз писал письма девушкам, да и письма вообще. Прошло несколько месяцев, но какая-то неведомая тяга тянет меня к перу и бумаге, на которой хочется вывести строки для тебя.
Удивительно, но кажется, будто я соскучился по твоим стихам и спокойным вечерам в кругу твоей семьи. Соскучился по твоему голосу и теплу, когда вокруг лишь холод и темнота. Пишу второе письмо под слабым светом свечи, в одиночестве, и стыдно признаться, но мне, человеку, которому не нужно людское общество - до чёртиков одиноко и тоскливо.
Почти полгода я один, скитаюсь по дикой природе севера и дважды чуть не схватил обморожение. Отходить - самое сложное.
Мне стоило выпить столько алкоголя, сколько не было в моей жизни, и целый день пролежать дома, под тремя шерстяными пледами, прежде чем я сумел отмёрзнуть.
К счастью, мне помогли.
Но я дал себе обещание, что это путешествие будет длиться год, как некий эксперимент над своей выносливостью.
Вряд ли я отправлю это письмо, но всё же его пишу.
Какой же глупый.
С нежностью, Александр.
Жюли отложила два письма в сторону и, едва сдерживая слезы, посмотрела на оставшиеся три.
Как-будто в них было отражено столько страданий, столько впечатлений, что для неё это казалось чем-то невероятным. Но гораздо более невероятным казалось то, что он писал ей всё это время, а она считала, что ничего для него не значила.
Жюли спустилась на первый этаж и оглядела пустующий дом. По-видимому, вся семья куда-то уехала. Девушка прошла на веранду и вдохнула душный запах улицы. Был самый разгар дня, солнце ослепляло. Она снова вспомнила тот вечер, себя, совсем юную и леденеющую при виде него, и его, сидящего в большом белом кресле, уверенно глядящего на неё насмешливым взглядом.
Ей всегда казалось, что он лишь смеялся и никогда не был серьёзен.
«Жюли. Жюли.Жюли. Жадно глотаю воздух, в надежде поймать твоё имя. Может тогда ты появишься. Не знаю, что со мной, но я заболел и лихорадка овладела всем моим телом. Кажется, я сделал что-то ужасное. Это гложет меня. Я не могу спать, не могу есть, не могу вставать с постели.
Всё смешалось в одной сплошной клубок и я не могу отличить реальность от галлюцинаций. Я здесь совсем один.
Моей маме.»
Так было подписано следующее письмо.
Беспокойство волной поднялось в душе девушки. Как же было сложно читать дальше. Но необходимо.
«Год прошёл с последнего письма и не знаю, что движет мною сейчас. Письма тебе - как мой собственный дневник. Это был самый тяжёлый год моей жизни, и я рад, что начался новый, хотя сомневаюсь, что он будет лучше, потому что ничего вернуть нельзя. Я уже не тот мальчишка, которым был раньше, потому что видел и пережил слишком много. На моей душе лежит огромный, тяжкий груз и вряд ли мне когда-нибудь удасться его снять. Я потерянный человек».
Она открыла следующее письмо.
«Здравствуй. Пишу тебе это письмо и мне уже не кажется, что когда-нибудь отправлю эти бредни сумасшедшего маленькой девочке, которая наверняка успела давно меня забыть. Но почему-то продолжаю писать.
Я вернулся в Англию, перед этим успев побывать в Германии и встретиться с моим дорогим университетским другом. Представь, этот сумасшедший так постарел, что даже студенты стали больше уважать его за морщины. Похож на сумасшедшего ученого.
Я знаю, что после последних писем тобою движет интерес, но вряд ли я когда-то сумею произнести или написать это самому себе снова. Невыносимо.
Хочу сказать, что если я отправлю эти письма, то сделаю это ещё очень не скоро. Возможно, на твои заветные восемнадцать. Мне даже интересно, насколько ты изменилась и какой стала.
В любом случае, вряд ли мы когда-либо встретимся и совершенно неясно, зачем я занимаюсь всякой ерундой. Что-то не позволяет мне перестать это делать снова и снова.
Но обещаю, что это письмо последнее.
Открой самый первый конверт с письмом, в нем есть маленький потайной карманчик. Знаю, ты его не заметила.
Это для тебя.»
Жюли поднесла первый конверт к свету. Она перевернула письмо и на землю упало что-то звонкое. Брошь. Совсем маленькая, нежно-розового цвета в сочетании с фисташковым.
Она улыбнулась и с особой осторожностью надела её на платье.
Некое опустошение, но вместе с ним и облегчение наполнило её душу.