Не такой, как все [Как приручить дракона]

POV Астрид
Следующие несколько месяцев прошли (я бы даже сказала, что они пролетели) так, словно я героиня какой-то сказки. Инглинг уделял мне всё своё свободное время, водил в кафе, кино или просто в парк. Он помогал мне с усвоением некоторых тем, с которыми у меня были проблемы. Он делал для меня всё, а я его просто любила.

И как не уставал говорить Хэддок — для него это лучшая награда. Но я не считала, что расплачиваюсь с ним за его действия относительно меня своей любовью, поэтому иногда дулась на него, повторяя, что я люблю его просто за то, что он есть, а парень только смеялся и целовал меня куда-нибудь в шею, из-за чего я тоже начинала смеяться.

Ну, что поделать, если шея являлась моей слабой зоной, но не стоит путать это слово со словом "эрогенной". Это совершенно разные два слова, и я была ярким примером их применения. Шея была моей слабой зоной — если Инглинг легко касался её пальцами или губами, то я начинала смеяться. Ребра же были моей эрогенной зоной — стоило только парню легонько сжать их руками или пробежаться по ним пальцами, как с моих губ слетал стон удовольствия.

Первые пару раз Инглинг смеялся с меня, а потом обнимал и говорил, что я у него особенная. Потом он привык и уже знал, что в шею меня целовать не стоит, а лучше сразу сжимать рёбра. Я же не сопротивлялась, оттадаваясь полностью во власть парня, которого я любила, как оказалось, больше всего на свете.

Но о том, что в жизни иногда бывают и чёрные полосы, я узнала буквально несколько дней назад. Нет, я и до этого встречалась с чернотой в своей жизне, но сейчас те моменты кажутся мне только серой полосой, а не чёрной, как сейчас.

А дело всё в том, что мои родители решили, что с меня хватит самостоятельной жизни, поэтому они решили снова перевести меня. Только теперь домой — обратно в Копенгаген, где меня никто не ждал, где у меня никого не было.

Инглинг пытался меня успокоить, но всё было тщетно, ведь я прекрасно понимала, что даже дядя Пит не сможет уговорить моих родителей, чтобы я осталась в Лондоне и продолжила своё обучение. Да, я так же прекрасно понимала, что они просто волнуются за меня, ведь я единственный ребёнок в семье, но не могла с этим смириться.

В первый раз, когда родители просто прислали мне билеты, я порвала их, сказав Инглингу, что я никуда не поеду. Но во второй раз у меня так не получилось, ведь мои родители прилетели за мной в Лондон, и были они, мягко говоря, злыми. Отец тогда долго кричал, а мать даже ударила меня.

После того момента во мне что-то рухнуло, и я перестала сопротивляться, сдавшись. Всю ночь перед отъездом я провела с Инглингом — мы сидели в обнимку на крыше веранды дяди Пита и смотрели​ на звёзды. В ту ночь упала звезда и я загадала желание. Вернуться к своей любви.

Но я была уверена, что звёзды не исполнят мою просьбу, так же как и Боги, которые никогда не были на моей стороне. Хотя, нет, они один раз встали на мою сторону, подарив мне встречу с парнем, которого я полюбила всем своим, как мне казалось, заледеневшим сердцем, которое сейчас просто разрывалось от боли.

Слеза медленно покатилась по щеке, стоило мне только вспомнить парня, который украл мой сон. Его яркие зелёные глаза и каштановые непослушные волосы с двумя маленькими косичками за ухом. Россыпь веснушек под глазами и невероятные губы, которые целовали меня со всей любовью. Его крепкие руки, которые всегда так нежно и ласково прижимали меня к телу их хозяина, и его голос. Его тёплый шёпот на ухо, из-за которого у меня позвоночнику всегда бегали мурашки.

Стерев слезу рукой, я посмотрела в иллюминатор, из которого было видно тёмные облака, которые были готовы вылиться на землю и снова стать светлыми. Я же чувствовала себя почти так же. Если бы я выплакала всё, то мне может быть​ и стало бы легче, как и им, только я бы не стала светлее, как они.

Вздохнув, я прикрыла глаза, но вздрогнула, почувствовав, что моего плеча кто-то коснулся. Распахнув глаза, я посмотрела на маму, которая и коснулась меня. Мы так и не разговаривали с ней после того момента, как она ударила меня. Она даже не пыталась этого сделать, а я бы всё равно ушла от разговора. Если ей это не нужно, то мне тем более.

— Прости меня, родная, — тихо произнесла мама, а я только прикрыла глаза.

Если мне сначала казалось, что, только услышав эти слова, я кинусь ей на шею и скажу, что простила, то я глубоко ошибалась. Мне этого делать совершенно не хотелось. Сначала она ударила меня, а потом ещё и отобрала у меня родного, дорогого мне и любимого мной человека.

— Нет, — только и ответила я, скинув её руку и отвернувшись к маленькому окошку.

Мне сейчас совершенно не хотелось никого видеть. Разве что только Инглинга, который только одной своей улыбкой мог поднять мне настроение. Но его рядом быть со мной не могло, поэтому я прикрыла глаза и беззвучно заплакала, после проваливаясь в сон.

Проснулась я, когда наш самолёт уже заходил на посадку в аэропорту Копенгагена. Если бы родители насильно меня сюда бы не притащили, я бы не вернулась на родину. Дания для меня была не той страной, которую я могла бы считать родиной. Я скорее так скажу про Англию, которая стала мне так близка за последние месяцы, чем про Данию, где я прожила почти всю жизнь.

По дороге домой с родителями я не разговаривала, как и следующее две недели. За это время я ни разу не вышла из своей комнаты. Я ничего не ела, ни с кем не общалась. Я даже перестала переписываться с Инглингом, чтобы не сделать каждому из нас ещё больнее.

Мама в первое время ужасно бесилась из-за этого, а потом начала волноваться. Каждый вечер она подходила к моей комнате, садилась на пол около моей закрытой изнутри двери и начинала со мной разговаривать. Она много чего говорила, но я почти не слушала её.

Папа же отреагировал не так. Он только сказал маме, что они поступили неправильно, когда забрали меня из Лондона, и я была полностью с ним согласна, хоть и не говорила и даже не показывала этого.

Вот на часах уже девять вечера, а это значит, что скоро к моей комнате подойдёт мама и сядет на пол возле двери, снова начиная говорить. Она так много раз каялась и извинялась передо мной за то, что ударила меня. Но она ни разу не извинилась за то, что забрала меня из Англии. Отобрала меня у Инглинга.

Первое время я общалась с Беллой, которая рассказала мне, что Хэддока сейчас было просто не узнать. Он ходил темнее тучи и одновременно белее полотна. Он так же похудел, хотя я этого себе не представляла, ведь парень и так был худым. Ещё Торстон сказала, что его когда-то яркие глаза потускнели.

Это стало для меня ударом в сердце. Его глаза я любила больше всего. Такие яркие и живые они были полны жизни, а после они стали полны любви. Взаимной любви ко мне.

Послышался стук в дверь, а я встрепенулась. Кто бы это мог быть? Мама всегда тихо садилась у двери и начинала что-то говорить, а отец приходил во мне только один раз. И тогда он тоже не стучался. Неужели они вызвали мне психолога?

— Малышка, не дури, открывай дверь, — послышался тихий из-за двери, но такой родной мне голос.

Вскочив с кровати, я, чуть не упав, подлетела к двери. С трудом справившись с ужасным замком, который отказывался мне сейчас поддаваться, я распахнула дверь, взглядом тут же встречаясь с зелёными глазами, которые тут же вспыхнули той зеленью, за которую я их и полюбила.

— Инглинг, — буквально упав в объятия парня, я прижалась к его губам своими, чтобы до конца убедиться, что парень, стоящий передо мной, это не плод моих фантазий на почве голода и одиночества. — Инглинг, это ты. Как же я скучала по тебе. Я думала, что никогда больше не увижу тебя.

— Никогда не говори "никогда", милая.