Сквозь землю

Я стояла напротив своих драгоценных книг, когда их охватило пламя. Оно было бледным, серо-голубым, но сметало все на своем пути, не оставляя даже пепла. Я отступила назад, изумленная, с тихим стоном, и могла лишь наблюдать за тем, как огонь съедает ровные ряды томиков Брэдбери, Оруэлла, собрание книг ХХ века, которое я так рьяно искала... В конце серьезных фолиантов, доставшихся мне от дедушки, было несколько полок новой литературы, и вот загорелись уже цветные пестрые обложки. Я рванулась было выхватить свою любимицу, бледно-розовую книгу "Бумажные города", как огонь перекинулся на мою руку. Вскрикнув, я сбила пламя, и рука сильно не пострадала, но ее как будто подтерли стирательной резинкой. В ужасе я попятилась к двери, вон из комнаты, которая уже полыхала вовсю.

В коридоре, как мне показалось, пламя еще не пустило в ход свое страшное оружие, но вдруг я заметила, что на стенах дымятся фотографии. Мой взгляд старался не задерживаться на них, но я знала, что на всех них была я. Когда-то была. На всем протяжении до входной двери горели и уничтожались без следа мелкие вещи: расческа на тумбочке, фартук на двери кухни, несколько книг в гостиной... На улице догорал велосипед. Несмотря на то, что пепла не было, мои лицо и руки были сплошь покрыты копотью. Я пыталась отряхнуть их, но грязь лишь размазывалась еще больше. На черной футболке появились пятна, которые через мгновения превратились в дыры...

Поняв, что я тоже горю, я закричала и проснулась.

В моей бывшей комнате было темно и тесно. Солнце еще не встало. Я села на своем импровизированном ложе, сотрясаясь всем телом, и мне было отнюдь не спокойнее оттого, что я проснулась. Явь казалась продолжением кошмара - спустя время после того, как само мое существование было выжжено с лица Земли, раны затянулись, пустые места заполнились ненужным нейтральными предметами. Повсюду только для меня в воздухе витали призраки прошлого, моего прошлого, которому я и принадлежала, но каким-то образом оказалась вырвана из него и заброшена не пойми куда, где мне не было места.

Прижав колени к груди, я сидела на смятой тряпке, которая уже вторую ночь заменяла мне и матрас, и кровать в целом, пока за окном не показались первые лучи солнца. Они разгоняли языки серого огня под моими веками, и уверенность - или одержимость? - заменяла страх бессонной ночи в моем сознании. Я аккуратно сложила грубое одеяло и подушку и вышла из сонного дома.

В ближайшие несколько дней мне не придется сюда вернуться, и непонятное чувство стыдливого облегчения заполнило мое сердце. Сейчас мне тяжело было называть это место моим домом - и чем дальше я окажусь от него, тем меньше меня будет беспокоить эта проблема. Ну и славно.

Улицы города, в отличие от дома, уже просыпались. Дворники и уборочные машины заканчивали наводить марафет на дорогах и тротуарах, некоторые жители вышли на утреннюю пробежку - кто один, кто с детьми, а третьи - с собаками. Сначала я даже пыталась здороваться со знакомыми и соседями, но вскоре оставила это занятие - вместо того, чтобы чувствовать себя менее одинокой, у меня получалось все в точности да наоборот. Решив представить, что вокруг меня никого нет, я подставила лицо теплому осеннему солнцу и не спеша шла по дороге в школу. Все казалось почти нормальным, и я позволила себя на время забыться в этой манящей иллюзии.

День 3. Попытка #5.

В холле школы было прохладно, так как крыльцо и окна в этот час выходили на теневую сторону. Людей тоже не было: официально школа открывала свои двери только через полчаса, а через полтора должны начаться занятия. Охранник мирно дремал за своей стойкой, и даже если бы он бодрствовал, он бы все равно не узнал о моем "вторжении".

Сегодня среда, следовательно, у меня с Самантой совпадала первая пара, а с Эштоном - третья. Не знаю, есть ли смысл мне тащиться за ними до дома, но, располагая временем, я решила сначала узнать их адреса в административном отделе, нелегально вторгнувшись в их личные дела. Что ж, за руку меня все равно никто поймать не сможет, как бы мне этого ни хотелось, поэтому я двинулась по широкому коридору к лестнице на второй этаж и замерла, не дойдя до нее несколько шагов. На площадке между лестничными пролетами, где было большое окно, кто-то сидел на подоконнике.

Я была практически уверена, что в такой ранний час никого не будет в здании, но вышло так, что я не одна сегодня нарушаю правила. На мгновение забыв, что я, черта-с-два, невидимая, я остановилась, но потом двинулась вверх, пока не узнала незаконного гостя.

В наушниках, с блокнотом и карандашом в руках на подоконнике сидел Аллен Итон.

Окно начиналось достаточно высоко, чтобы его ноги свисали, не касаясь пола, и когда Итон делал паузы в своем занятии, отрывая карандаш от бумаги, его стопы медленно раскачивались вперед и назад, как будто помогая мыслительному процессу. Я почувствовала, как кровь горячим потоком прилила к моим щекам, а ладони взмокли; захотелось отругать себя за это, возможно, даже наказать, но сейчас я еще не могла об этом думать. По плавным повторяющимся движениям я поняла, что Аллен что-то рисует, и наконец нашла в себе силы подойти поближе. Карандаш как раз расстался с шероховатым листом, когда я потянулась посмотреть.

Это было только самое начало чьего-то портрета. Голова, только контур которой начал проявляться, была немного наклонена вбок и вниз; Аллен также сделал отметки для будущих глаз, носа и рта, легкими набросками просматривалась шея, но больше не было понятно ничего. Невозможно было сказать, ни какой пол у этого человека, ни возраст - просто каркас, легкие наброски. Какая-то деталь не понравилась художнику, и он стер ее резким движением, после чего раздраженно закрыл блокнот и облокотился спиной о стекло. Видно было, что портрет давался ему тяжело.

Я и не знала, что он, оказывается, так хорошо рисует. Мне показалось странным то, что Аллен притащился в школу в такую рань, чтобы порисовать, сидя на подоконнике. Почему ему не спалось дома? Или, в крайнем случае, не рисовалось. И он выглядел каким-то раздраженным, только тяжело было понять из-за чего: либо его кто-то расстроил, либо ему не нравилось то, как получался портрет. Я бросила последний взгляд на его лицо, с которого постепенно сходило недовольство, и решила больше не задерживаться.

Пока я взбиралась по лестнице все выше, в глубине вороха моих мыслей засела навязчивая и странная идея: как я была бы счастлива, если бы это был мой портрет. Но четкое осознание нереальности такого исхода помогло мне одержать победу над этой бунтаркой, и я без труда смогла изгнать мысль из своей головы. Ни к чему хорошему она все равно бы не привела.

***

В приемной административного отдела, на мое везение, никого не было, как и полагалось в это время. Я беспрепятственно прошла в кабинет, где хранились личные дела, притворив за собой дверь, и встала перед большим шкафом, упирающимся в самый потолок. Стеллаж был разделен на три отдела, и на самой верхней полке среднего ящика лежали дела старшеклассников. Решив не испытывать судьбу и не прыгать за папками, я подставила стул и углубилось в поиски.

Для начала я все же удостоверилась в том, что моего личного дела тут нет и не было (хотя я-то знаю, что было), и переборола желание прочесть папку Аллена, хотя в голове появилась не понятно откуда взявшаяся мысль спрятать его досье куда подальше, чтобы он потом тоже помучился. Бросив эти глупости, я переключилась на букву "Д" в поисках Дитрих, Саманты и нашла ее довольно быстро.

- Шестнадцатая авеню, дом 71, - пробормотала я себе под нос, отложила папку и нацарапала адрес в своем блокноте.

Та же участь ждала и адрес Родригеса, Эштона. Управившись в рекордные семь минут с момента, когда я переступила порог канцелярии, я сложила все дела обратно по папкам, на прощание проведя пальцем по их корешкам. Они смотрелись красиво в своих ровных рядах и явно занимали свое место в жизни, в отличие от меня.

Имея хоть какой-то план, знания, информацию, мне сразу становилось спокойнее. Ситуация перестала казаться злой и безвыходной шуткой человека с атрофированным чувством юмора. Я спустилась на площадку между лестничными пролетами, где до сих пор сидел Итон, и села рядом с ним, прислонившись плечом и головой к стене, пока в коридорах не начали появляться первые ученики. Аллен ушел со своими друзьями, а я все продолжала наблюдать за подростками, их разговорами, жестами, раздутыми маленькими проблемами и такой простой и оттого прекрасной жизнью.

Когда начался урок, я смогла спрыгнуть с подоконника и, не боясь быть убитой в этом месиве подростковых тел, добралась до своего класса, где проходил урок физики. Саманта Дитрих сидела на первой парте.

Стоит, наверное, объяснить, почему я решила внести ее в свой список. Не могу сказать, что я хорошо общаюсь с ребятами из школы. Мне всегда хватало одного человека, которым до недавнего времени была Иззи, но до нее моим человеком была Саманта. Мы дружили с ней еще с начала средней школы: сперва общались наши родители, потом начали и мы. Мы никогда не ругались, не ссорились; Саманта, как мне кажется, один из самых неконфликтных людей на всей планете. Просто так получилось, что я сдружилась с Изабель, она - с другой девочкой, и мы начали постепенно отдаляться друг от друга. Наверное, чтобы отдалиться от человека, надо быть с ним достаточно близким, так что наш, с позволения сказать, разрыв не нанес каких-то глубоких душевных ран ни одной из сторон. Сейчас Саманта, темные волосы которой были заплетены в две тугие французские косы, старательно записывает условия задачи за мистером Клоновски и даже не подозревает, что я стою рядом и вспоминаю годы дружбы с ней. Никто из присутствующих в классе не подозревает.

На самом деле я не совсем понимала, зачем пришла на урок. Оправдываясь, я не обнаружила на ее шее кулона, который дарила ей на пятнадцатый день рождения, хотя в моей реальности она носила его довольно часто. Никаких записок или других подарков не может быть у нее с собой, потому я просто присела у ее парты, настойчиво глядя ей в глаза, и просидела так минут десять, не забывая время от времени называть ее по имени и фамилии вслух, но это не дало никаких результатов. Где-то глубоко в душе я и не надеялась, что она - та, кого я ищу, но разочарование все же легко кольнуло: малая часть меня придумала героическую и прекрасную сказку о том, что старый друг будет верен и предан мне до конца, но все это глупости. Я вышла из кабинета, провожаемая песнопениями из страшных физических формул мистера Клоновски, и отправилась бродить по коридорам.

Я знала, какие шкафчики принадлежат Эштону и Саманте, или хотя бы думала, что знаю. И мне предстояло подобрать к ним код. Я промучилась с этими несчастными ящиками не меньше полутора часов с перерывами на перемены, чтобы забиться в какой-нибудь угол и не быть убитой толпой учеников - происшествие в квартире у Иззи дало ясно понять, что контактов с реальными людьми мне лучше избегать. Один из вскрытых ящиков оказался не тем, и на перерыве я подсмотрела за Эштоном и поняла, что ошиблась всего на одну дверцу - но работу пришлось начинать сначала. Хотя, признаться, я подсмотрела, какой код он ввел, и потом еще долго корила себя за то, что так можно было сделать с самого начала. Теперь понятно, что я оказалась здесь лишь по вине своей непробиваемой тупости.

В шкафчиках, как и следовало ожидать, не было ничего полезного. Саманта хранила там исключительно учебники и тетради, хотя в дальнем углу я нашла два ключа в связке, которые вполне могли оказаться запасными ключами от дома. У Эштона к стандартному набору прибавилась грязная футбольная форма (фу!) и пара кроссовок на дне. Я даже немного разочаровалась в своих ожиданиях, но тут же напомнила себе, что великих надежд по поводу этих двоих я и не строила, и мне стало спокойнее.

Пока не кончились занятия, надо наведаться домой к Саманте, если ключи, которые я нашла, действительно от ее квартиры.

День 3. Попытка #6.

Два часа спустя я пинала камни, сидя на бордюре около школы. Дома у Саманты не оказалось ничего стоящего, кроме ее старенькой бабушки, имеющей индейские корни, которая плела ловец снов во время моего визита, и я зависла минут на пятнадцать, наблюдая за ее скрученными артритом пальцами. Вернувшись, я отнесла ключи обратно в шкафчик и осталась ждать Родригеса.

Солнце скрылось за противными, тяжелыми тучами. Занятия кончатся через полчаса, и школьников во дворе не было, но мимо постоянно ходили офисные работники и посетители делового центра. Я видела только их обувь: туфли-лодочки на тонких каблучках, лакированные щегольские ботинки, черные балетки... Иногда из вредности я подкидывала им камни, и люди спотыкались, оборачивались, чтобы оглядеться, но никто из них меня не увидел.

Когда передо мной остановилась пара черно-белых штиблетов, я только хмыкнула, но головы не подняла. Я не хотела его видеть и даже помнить о его существовании и предпочитала, чтобы он относился так же и ко мне. Но моим надеждам, видимо, было не суждено сбыться. Он стоял и ждал, и стоит признать, что его нависающая тень нервировала меня. Наконец, я подняла голову. Этот мерзавец улыбался.

- Добрый день, дорогая, - промурлыкал Дедалиус, и меня перекривило от звука его голоса.

- Добрый день, - мой ответ прозвучал вынуждено и сухо.

Взмахнув полами своего фрака, он не без грации присел около меня на бордюр и закинул ногу на ногу. Этот засранец выглядел донельзя довольным, подставляя лицо под лучи только что выглянувшего солнца.

- Как продвигаются твои поиски, мисс Марго?

- Ты же все знаешь, зачем спрашиваешь? - буркнула я в ответ, гляда на него искоса. Дедалиус усмехнулся.

- Меня не интересует ответ, он должен интересовать тебя.

Я ничего не ответила и не смотрела в его сторону. Он еще и издевается надо мной! Я и без него знаю, как идут мои поиски - никак. И он не нужен мне, чтобы тыкать меня в это носом.

- Ты теряешь время, Маргарита. У тебя его осталось не так много, - он встал, щелкнул тростью и почти ушел, но в следующий момент передумал и повернулся ко мне: - И вот еще что, запомни. Добро обладает силой.

Затем он цокнул каблуком и растворился за спинами трех проходящих мимо мужчин. В это же время из школы повалили ученики, а часы возвещали мне: 13:45. Мне было отведено 7 дней, 18 часов и 15 минут, и я только сейчас поняла, с какой бездарностью я их трачу.

Злая на себя и на мерзавца Оксфорда, я пнула последний камень и встала с бордюра, высматривая взглядом Эштона Родригеса. А вот и он - крупный футболист с вьющимися черными волосами идет в компании своих приятелей, и все дружно над чем-то смеются. Не удержавшись, я фыркнула, и бочком, по краю забора, начала пробираться к ним. До меня начали долетать отрывки разговора:

- ...они уехали до понедельника...

- ...а Анжела со своим парнем в Чикаго, на две недели уехали...

- Я принесу два ящика...

Я насторожилась и пробралась поближе. То и дело меня отбрасывало от случайных школьников, но мне все же удалось подобраться так близко, как это было возможно.

- Парни, жду в восемь. Будет человек тридцать... и реки алкоголя! Главное, чтобы никто в этих реках не утонул, - футболисты опять загоготали, а меня передернуло. - Кстати, я пригласил Сью и ее подруг... Интересно, придут или нет, - Сью была спокойной и умной девушкой, и в добавок к этому очень красивой. Кто-то говорил мне, что она приемная, а ее настоящие родители - алкоголики из Дантауна, поэтому она была такой кроткой и тихой. Мне казалось, что Сью нравилась ему еще с прошлого года. - Поеду сейчас закупаться в молл, до семи дома точно не появлюсь.

Мысли разбегались. Надо попасть в его дом раньше, чем начнется эта вакханалия. А ведь сегодня я хотела сесть в первый автобус до Бернгтауна, где жили мои бабушка с дедушкой! Для этого надо съездить на автостанцию, потому что мой смартфон отказывается работать в потустороннем мире. Увлеченная кипящей мозговой деятельностью, я сама не заметила,  как пошла следом за Родригесом, и очнулась только возле его новенького Шевроле. Эш заводил мотор.

Оставив все рассуждения на потом, я пулей запрыгнула в автомобиль, и в следующую секунду он сорвался с места в направлении городского молла.

Прим. автора: на стене есть маленькое объявление