Contra Mundum || Против Всех

Представьте, что вы — сын успешного бизнесмена, владеющего самым крупным предприятием города. Представьте, что вы можете получить всё, что пожелаете, стоит только пальцами щёлкнуть. Вообразите, что вы владеете всем, о чём можно мечтать, когда вам всего девятнадцать лет. Представили? Отлично. Тогда вы уже немного погрузились в жизнь Германа Чарского.

Герман часто уезжал в ночь. Заводил громко ревущий турбинами гоночный автомобиль, садился за руль и нёсся по ночному городу. Перед глазами мелькали фонари, баннеры, рекламные вывески и изредка фары проезжающих мимо машин. Он наворачивал круги по магистралям, сотни раз изъезжал шоссе и пересекал мосты. Герман пытался развеяться. Пытался забыться, абстрагироваться от всей маеты, окружавшей его день за днём. От тошной учтивости слуг и приторной вежливости каждого, кто хоть немного знал, кто он такой.

Стоило ему зайти в банк, чтобы снять деньги, как отовсюду раздавалось сладкое:

— Здравствуйте, Герман Алексеевич! — произнесённое десятками подобострастных голосов работниц банка, сверкающих белозубыми улыбками и стремящимися занять наиболее привлекательную позу.

— Можно просто Герман, — в который раз устало произносил он.

Слышалось хихиканье, а потом все вокруг кидались исполнять его просьбу.

— Спасибо большое, Герман Алексеевич, приходите к нам ещё!

— Непременно, до свидания. — Всё так же устало произносил он и спешил поскорее убраться.

Германа провожало очередное хихиканье и ряд белозубых улыбок.

В торговых центрах, которые Герман ненавидел всей душой, ему обязательно попадались подчинённые или коллеги отца, считавшие своим долгом излить длиннющее приветствие и с преувеличенным интересом спросить о здоровье отца.

— Добрый день, Герман! Добрый день! Какая встреча!

— Здравствуйте, — отвечал Герман сухо и отчаянно пытался избавиться от навязчивого общества отцовских коллег.

— Как дела? Как жизнь? Куда спешите?

— Всё хорошо, по делам.

— Но я быстро, я быстро! Не смею задерживать! Как Алексей Викторович поживает? — Рот складывался в льстивой улыбочке, лицо искажалось гримасой вежливости.

— Отец в полном порядке.

— А здоровье как? Я слышал, он приболел! — Излучающие притворную заботу глаза округлялись.

— Нет, всё хорошо, спасибо.

— Дай-то Бог! Я так рад, а то как мы без босса-то будем, если что случится? — Неловкий смех.

Герман тогда саркастически фыркал — он прекрасно знал, что каждый из отцовских коллег и подчинённых, начиная от вахтёра и заканчивая заместителем, спал и видел, как займёт его место.

Впрочем, беспокойство о здоровье отца Германа было небезосновательным. Он слишком много нервничал. Приходил разъярённый с работы, устало плюхался в мягкое кресло в своём кабинете и просил его не беспокоить. Там он проводил время до ночи, перебирая договоры и ценные бумаги и иногда издавая приглушённые стоны. Больное сердце и должность директора предприятия явно не гармонировали между собой, но Алексей Викторович не стремился не только оставить должность, но даже обратиться к врачу. Отец Германа был одним из тех людей, ненавидящих и не признающих никакую медицину, кроме крепкого здорового сна и пачки сигарет от нервов.

Последние пару лет он стал очень много курить. Подолгу стоял у окна кабинета, хрипло вздыхая и выпуская длинные струи голубоватого дыма. Мать Германа, Олеся, всегда с грохотом распахивала дверь кабинета и громко кричала на мужа. Выхватывала сигарету из его рта, швыряла в пепельницу и говорила, что скоро он «не только себя, но и её в могилу сведёт!». Алексей Викторович тогда устало вздыхал и ждал, пока жена выйдет из кабинета. Затем доставал из стола новую пачку сигарет и опять занимал своё место у окна.

В детстве Герман всегда представлял, как с каждой новой затяжкой сердце отца становится всё чернее, и чернее, и очень боялся. Он даже пару раз пробирался в отцовский кабинет, что было под строжайшим запретом, и выкрадывал из его стола сигареты. Прятал их за пазуху и бежал до ближайших мусорных баков, чтобы выкинуть эти смертоносные штуки с глаз долой. Однажды, отец поймал его за этим делом и, вопреки Германовским ожиданиям, не ругал, а лишь усмехнулся и погладил по голове.

— Спасибо за заботу, сынок. — Тихо произнёс он тогда.

На следующий день ящик отцовского стола стал запираться на замок.

Обо всём этом Герман думал каждый раз, когда слышал назойливые вопросы об отцовском здоровье.

— Ну до свидания, не буду задерживать! И не забудьте передать Алексею Викторовичу привет от меня!

— До свидания.

— Удачи, здоровья, всех благ!

«Да заткнись ты уже!» — проносилось в голове Германа, а в реальности он просто кивал, как китайский болванчик, не особенно слушая, что бормочет собеседник.

В кафе, на заправке, в тенистом уголке парка, в пробке на длинной магистрали или просто на шумной центральной улице он обязательно сталкивался с людьми, именовавшими себя «друзьями вашего папы», но при этом увиденными Германом впервые. Все они просили «передать сердечный привет отцу» и делали вид, будто знают Алексея Викторовича ещё с детского сада.

Всё это донельзя раздражало Германа. Что и говорить о презентациях, встречах и конференциях, на которых ему приходилось бывать как прямому наследнику всего этого огромного производства.

Нефтехимия никогда не была интересна Герману. Его не занимали ни тонкости добычи, ни процесс переработки и производства. Когда ему было шестнадцать и отец всерьёз начал говорить о том, что когда-нибудь он обязательно унаследует его производство, Герман понял, что ему это не нужно. Что это вовсе не то, с чем он хочет связать свою жизнь. С тех пор он задумался о двух вещах: что же его интересует и как сказать о нежелании наследовать производство отцу. Но к своим девятнадцати он так и не ответил ни на один из этих вопросов. Они постоянно вертелись в его голове, доставая не меньше отцовских коллег из торговых центров или работниц банка.

Несколько раз он собирался с силами, выдыхал и целенаправленно шёл к отцу, со всей решимостью желая заявить о том, что он ошибся. Что его сын — не тот, кто сможет управиться со всем этим огромным делом, быть ответственным и по-настоящему хорошим боссом. Но каждый раз, когда он заносил кулак над дверью отцовского кабинета, чтобы постучать, рука сама зависала в воздухе. Слова как будто улетучивались из головы и он растерянно стоял в узком коридоре. Однажды Алексей Викторович открыл дверь и застал его именно в таком положении: стоящим с поднятой для того, чтобы постучаться, рукой.

— Ты что-то хотел? — Как всегда устало спросил отец.

— Да... э-э... Хотел пожелать тебе доброго утра, пап.

Отец улыбнулся и похлопал сына по плечу.

— И тебе, Гера.

В ту же ночь, нарезая круги по городу, Герман клял себя за то, что не воспользовался этим шансом. Но в тот же момент перед его глазами вставало усталое, озабоченное одной лишь работой, лицо отца и он понимал, что просто не смог бы добавить в его жизнь ещё одну заботу.

***

В одну из таких ночей, ночей осмысления и смуты, Германа разыскал Дом. Приютил, обогрел, успокоил. Познакомил с бесконечно доброй и гостеприимной Эллой Марковной, которая тихо включила патефон и стала танцевать вальс с Кириллом Павловичем, своим мужем, посреди освещённой лишь маленькой настольной лампой комнаты.