Contra Mundum || Против Всех

Танцовщик. Шулер. Немного поэт.

В нём явно умер танцор, потому что двигался он отменно, и, возможно, погиб поэт, ведь иногда он резко вставал из-за длинного стола и в дыму кипящего самовара громко произносил странную рифму. Произносил и снова садился за чай, который, кстати, пил исключительно из блюдца.

Лицо в крупных веснушках, наголо бритый, взгляд с прищуром. Он всегда кого-то подозревает и мало что принимает на веру. Адам далеко не болтлив и открывает рот лишь затем, чтобы съязвить, подколоть, сострить. Носит преимущественно чёрную почти всегда рваную одежду. Делит жильё с сестрой-бухгалтером, которая старше его на одиннадцать лет, но часто ночует где придётся. Точнее, где угодно: в душных летних скверах, в задымлённом таксопарке, на оживлённом вокзале или шумной станции метро. Скрывает свой возраст, но Элла Марковна, хозяйка Дома, как-то обмолвилась, что ему всего семнадцать. В таком случае, Адам выглядит старше, лет на двадцать или даже двадцать два.

Адам навещает Дом нечасто, но когда приходит, ему искренне рады. Парня, хоть он и последний остряк, все любят, особенно Элла Марковна. Однажды, она (правда после парочки бокалов красного полусухого) даже ласково назвала его сынком, и это прозвище хвостом тянулось за Адамом ещё неделю.

Есть в нём что-то притягательное, загадочное. Ведь часто нам импонируют люди, душа которых за семью печатями. Их не то чтобы со второго, а даже с третьего раза не раскусишь и не прочтёшь. За ними можно наблюдать месяцами, годами, таскаться собачонкой, а всё, что ты узнаешь — полное имя и в лучшем случае адрес. Иной раз даже родные живут с человеком и не знают, что у него в душе, а когда узнают уже поздно. Взять хотя бы Адамову сестру — Лену, он даже ей ни слова не говорит.

— Адам! — Крикнула она как-то раз с порога.

Вернулась с работы злее цепной собаки. Хлопнула дверью. С грохотом сбросила каблуки. Брат вышел в прихожую и кивнул сестре. Она принюхалась и брезгливо повела носом.

— Опять надымил? Тут скоро как на табачной фабрике вонять будет!

Адам не ответил.

— Что молчишь? — Устало спросила сестра. — Ты ел?

Кивнул в ответ.

— Есть разговор, пошли. — Лена повесила пальто и села за кухонный стол.

Адам приземлился на подоконник. Он был взволнован. Хотелось закурить, но сестра ненавидела, когда он делал это при ней.

— Ты когда работу найдешь?

Пожал плечами.

— Я тебя дальше тащить не собираюсь. Тебе скоро восемнадцать и я могу тебя вышвырнуть, как котёнка. Понял?

Адам кивнул.

— Ты хоть представь, какая жизнь тебе уготована? Мозги не думал включить?

Снова кивнул.

— Ты со мной говорить будешь?! — Сестра вскочила, опрокинув стул, и приблизилась к брату. — Да что ты за человек такой? Ничего тебе в этой жизни не надо, только деньги мои на сигареты спускать и в карты резаться. Хоть на копейку бы играл, был бы чуточку полезным.

Адам продолжал молчать. Ему казалось, что он не с сестрой говорит, а с каким-то авторитетом. Смешно даже.

— Ты думаешь, мне нравится с тобой, как с младенцем, возиться? Думаешь, мне эти деньги с неба падают? Хорошо пригрелся ты, братец, на всём готовеньком. Но ты подожди. Вот стукнет тебе восемнадцать, я дверь открою и иди на все четыре стороны. У тебя кто кроме меня-то есть, а? Да никого нет, в том-то и дело. Только сестрица одна несчастная.

И правда, несчастная. 

Когда родители Адама и Лены развелись, их мать стала другой. Изменилась. Озаботившись поисками нового мужа, она как-то быстро забыла о детях. Лена много плакала, кое-как закрывала сессию, с трудом писала курсовую. Адам, одиннадцатилетний мальчик, до вечера шатался по улицам, искал приключения, но чаще — покушать. Мать пропадала неизвестно где, являлась изредка, бранила детей и снова пропадала. Потом появилась бабушка и забрала несчастных брата и сестру к себе. Не сказать, что ей было до них особое дело, но хотя бы холодильник в её квартире всегда был полным.

Прошло пять лет и всё в жизни бедной Лены Антоновой снова пошло под откос. Парень бросил, босс задерживал зарплату, приходилось работать допоздна.

А потом умерла бабушка. Это случилось внезапно, и Адам до сих пор помнил тот жуткий страх, когда он стоял у двери бабушкиной комнаты, с замиранием сердца вслушиваясь в гробовую тишину, и дрожал всем телом. Дома никого не было. Лена где-то далеко, на работе, судорожно копалась в бумагах, проклиная всех - от босса до уборщицы, но больше, конечно, босса. Адам толкнул дверь. Толкнул и тут же снова захлопнул. Сел, облокотившись на неё, холодную, побеленную дверь, и зарыдал. В голове смешалось всё. Бабушка, Лена, мама, которую он уже полгода не видел. Девятый класс, экзамены, аттестат, а дальше — пустота. Потом резко дверь открылась сама под весом его тела. Он упал на холодный пол и, скорчившись, плакал, а около, на кровати, лежала серая, словно из мрамора, бабушка. Она как будто бы спала: руки расслаблены, жидкие белёсые волосы разлетелись по подушке, губы точно в лёгкой улыбке.

— Она не мучалась. Она не мучалась. Она просто ушла. Ей будет лучше там. — Закрывая лицо руками и со страхом глядя на бабушку сквозь дрожащие пальцы, шептал Адам. — Лучше... там...

А ему-то как без неё будет?! Адам, конечно же, знал ответ.

Хуже.

Всё это пронеслось перед Адамом одним трагическим фильмом, а он всё ещё сидел на подоконнике кухни. За окном темнело, город слеп, превращался в незрячего старца, тусклого и серого. Адам посмотрел на Лену. Она, сгорбившись, плакала, и её длинные светлые волосы скрывали лицо, наверняка, искаженное гримасой ненависти. Вот только к кому? К Адаму? К матери? К боссу?..

Никак нет. К себе.

Адам сел на стул рядом с Леной и обнял её. Он не умел утешать (да и кто бы его утешил?), поэтому просто молчал и глядел, как сестра содрогается в рыданиях. Потом вдруг сказал:

— Лен, может хватит уже? Опухнешь, а тебе завтра на работу.

Лена резко подняла голову, сбросив руку Адама со своего плеча.

— Дурак, что ли? — бросила сестра, но в её голосе уже не было злобы.