АРДОРИУМ

 - Мам, прекрати уже это, наконец! – молю я, когда она пытается заплести мои непослушные рыжие волосы в косу. Проклятие, как же это больно!
- Терпи, я сказала! Я итак согласилась на то, чтобы сегодня ты была в мальчишеской одежде, которую так любишь, но не позволю тебе ходить с неубранными волосами, как чертовой оборванке! – и снова я чувствую, как мама дергает за прядь, что отдается неприятной болью, и кожа головы начала дико чесаться. Я тяну руки, чтобы унять легкий зуд, но мать с громким звуком шлепает меня по ладони.
- Ну и пусть я буду похожа на оборванку! – восклицаю я. – Может, этим уродам нужны лишь красивые ухоженные девушки.
Мама снова ударяет меня, но не так сильно. Понятно, что она тоже волнуется за меня. Пытаюсь повернуть голову, чтобы увидеть выражение ее лица, но она не позволяет мне этого сделать.
   С горем пополам, но я все-таки позволила этой несносной женщине закончить начатое. Из грязного, местами потрескавшегося зеркала на меня смотрела девушка с огромным количеством веснушек на ее широком лице. Раньше их немного прикрывали волосы, сейчас собранные в толстую косу. Но, назло моей маме, несколько прядей все-таки выбились из прически, сохранив некий «бунтарский» образ.

   Единственное, что осталось от меня прежней – мой наряд. Все те же штаны и рубашка из льна сидели на мне, как влитые. Ненавижу платья, они такие неудобные, бестолковые. И не побегаешь в них толком. Единственный способ – подбирать подол и перебирать ножками, как миленькая простенькая девчушка. А я не из таких. Мне нужно быстро двигаться. С самого детства я не могла сдружиться с кем-либо. Старые, самодельные куклы для девочек меня не интересовали, а в бои на мечах, которые мне были только в радость, мальчишки меня не принимали, говоря, что я соплячка. Все так считали, кроме Норда. Именно он как настоящий старший брат, которого у меня никогда не было, научил самым простым приемам, которых сам понабрался у дворовых мальчишек постарше. Это одна из тех причин, почему я считаю его единственным другом. На самом деле, у меня достаточно-таки много знакомых. Когда живешь в такой маленькой деревеньке, как моя, то тебе приходится всех знать. Все мальчишки, с которыми меня знакомил Норд, были сыновьями таких людей, как тот же старый – добрый Бернард, у которого я покупала краски для портретов, или же Артур – сын нашего мясника.
   Только Норд не бросил меня в одиночестве, возился со мной, не смотря на то, что я младше на два года. Позже он свел меня и со своими друзьями, чему я ему безмерно благодарна. Дело не в том, чтобы побыть в компании симпатичных мальчишек, поиграть с ними в их игры, которые запрещены для всех девочек, кроме меня, нет. Просто время шло, парни повзрослели и теперь желают залезть под юбку любой девушке, пялятся на ее грудь и обсуждают, с кем бы «не прочь побывать на сеновале». И это касается всех девушек, кроме меня. Для этих парней я не больше, чем девочка – пацанка, которая не давала им покоя в детстве, которая изначально всегда проигрывала в «догонялки» и не могла нормально удержать детский деревянный меч. Конечно, со временем я стала и обыгрывать их в различных играх из разряда «только для мальчиков», но потом нам это просто наскучило. Началось кое-что повеселее.

   Мы начали бегать на Центральную площадь, когда там полно народа, и воровать различные сладости. Все мы происходили из бедных семей, и если средств, с горем пополам, хватало на еду и одежду, то о пряниках, украшенных в пекарне, нам точно не следовало и мечтать. Бывали дни, когда пекарь выходил на улицу, чтобы демонстрировать свой товар и привлечь как можно больше покупателей. И в тот момент, когда появлялась какая-то дама с избалованным чадом, и пекарь отвлекался на нее, я и мальчишки потихоньку подворовывали сладости. Честно говоря, чаще всего это делала я, так как всегда была меньше всех, и заметить мое крохотное тельце было трудно. Но даже мелкая кража по нашим законам карается смертью, так что мы быстро перестали делать нечто подобное. Стали бегать по невысоким крышам в тех местах, где нет охранников. Чаще всего это были какие-нибудь не до конца сгнившие курятники или сараи для рогатого скота. Однажды Гильем (сын швеи) свалился с крыши и переломал бы все ноги, если бы не упал в огромную кучу с навозом. Несло от него тогда, конечно, ни нежными лилиями из дворца, но он остался цел и почти невредим. Тихонько усмехаюсь воспоминаниям о том, каким громким был подзатыльник от его матери, когда она увидела его, всего измазанного в коровьем дерьме.

- Что смеешься, подсолнух? – это прозвище придумал мой папа еще тогда, когда мне было три.
- Вспоминаю детство, - честно отвечаю я матери, тихонько прикрывая за ней дверь. Она решила проводить меня до самого места Сборов.
- Вспоминай, вспоминай, сама скоро будешь смотреть на детство своих отпрысков, - как ни в чем ни бывало говорит мама. Знаю, о чем она думает. Через пару месяцев мне исполнится восемнадцать, а я все еще незамужняя, никому ненужная Клирхоуп. Некоторые мои сверстницы умудрились выйти замуж и в шестнадцать. В Ардориуме это было в порядке вещей. Дети старались поскорее жениться друг на друге и, не смотря на недостаток денег, начинали самостоятельную жизнь в паре домов от родственников. Большинство браков были просчитаны с самого рождения. И меня тоже хотели выдать за того самого Гильема, но я заскандалила и убежала из дома на три дня. Рано выходили замуж не только девушки, но и парни женились на своих «избранницах». Только вот друзья Норда все никак не найдут пару, чем и не нравятся моей матери. «Вот из-за них ты и останешься старой девой!» - говорила мне мама, в сотый раз распинаясь о том, как плохо мне водиться с такими мальчиками. «А еще хуже - принесешь мне в подоле от одного из этих уродов, и что мне прикажешь делать?».
- Черта с два я буду выходить замуж и, тем более, рожать кричащих страшил! – опускаю голову и пинаю первый попавшийся камень, оказавшийся у меня под сапогом.

   Не люблю я детей, вот не выношу. Единственные, к кому я питаю слабость, это мои младшие братья. Просто все дети постоянно кричат, требуют твоего внимания. И еще это лишние рты, которые нужно прокормить.

- Клирхоуп, не смей так говорить! – больше всего мама боится, что я не выйду замуж. И я ее пониманию, мне бы точно не улыбалась перспектива того, что твой ребенок до самого конца будет одинок. Ведь, давайте будем честны друг с другом, жить с родителями и с любимым человеком - разные вещи. Но, как бы то ни было, у меня никогда не было желания заводить собственную семью или выходить замуж. Временами мне попадались на глаза парочки, которые, судя по их глупому виду, были необычайно счастливы, но ни разу мне не удалось почувствовать хоть укол зависти. Любимый человек - этот кто-то, которого мне, судя по всему, никогда не суждено было встретить, казался мне чем-то абстрактным. Я не умела читать, так как школ в нашей деревне нет, поэтому книги были для меня недосягаемы, но мне рассказывали разные истории о любви, и единственное, что мне удалось из них вынести - все это требует огромных сил. Любовь представлялась мне каким-то испытанием, требующим много сил. Все эти рассказы о мужчинах и женщинах, которые готовы были свергнуть королевства ради их пассий, свалить все стены, лишь бы быть к ним ближе, возродили в моем сознании странное представление о любви. Это было что-то, что удалось постичь лишь немногим, и им пришлось за это чувство бороться. Ты должен быть готов бросить все ради любимого человека, даже отдать собственную жизнь. И мне ни разу не встречался подобный человек. Да, я люблю Норда и свою семью, но это было совсем не то. Отец всегда говорил, что мне нужен особенный человек, но мне не удалось такого встретить. И, откровенно говоря, никогда уже и не встречу. Я знаю всех парней как в своей деревне, так и в двух следующих, а мне в жизни не выбраться за их пределы. Но это меня не напрягается, ибо, как я уже говорила, создание своей семьи мне неинтересно.

   Мы с мамой идем через пустырник, где раньше, по словам бабушки Норда, было хорошее пшеничное поле. Сейчас же оно заросло, даже ручей небольшой протекает. Это немного грустно. Я только раз за все свои семнадцать лет жизни видела пшеницу. Все ее залежи находятся на юге нашего государства. Насколько мне известно, мы продаем ее через проверенных лиц другим королевствам. Но это могут быть всего лишь сплетни, так как все государственные дела от простого люда держат в секрете.
   Я еще издалека увидела большой шатер, вокруг которого скопилась огромная толпа девушек - одногодок.Все они были жительницами как моей деревни (так что я издалека заметила несколько знакомых лиц), так и близлежащих. Самая дальняя находилась всего в десяти часах ходьбы отсюда. Понятное дело, что по всему королевству в этот самый момент сейчас расставлено огромное количество подобных шатров, рядом с которыми все также стоят девушки и ждут непонятно чего. И  снова я задаюсь вопросом: "Зачем все это?" Ситуация кажется до того странной и несуразной, что в голове возникает огромное количество вопросов, на каждый из которых нет ни одного ответа. 

    Ну а тем временем мы с мамой приблизились к шатру. Сердце начало биться чаще, а дыхание сперло. Чем ближе мы подходили, тем сильнее я ощущала, как сердце стучит о грудную клетку.

   Замечаю Гуннору – дочь того самого пекаря, у которого мы воровали пряники. Я знала ее лишь потому, что однажды Гильем заявил, что придет день, и он женится на ней (при том, что в то время родители пророчили ему брак со мной). Уж не знаю, как эти двое познакомились, но девушка была от него не в восторге. Ясное дело, в брак никто не вступил. Но, понаблюдав за Гуннорой какое-то время, я поняла, что она обычная девушка. Из типа «ни то, ни се». Она была средненькой по всем параметрам – средний рост, волосы, даже глаза были чем-то вроде среднего цвета между серым и голубым. Она мне нравилась. Никогда не пыталась выделиться, не лезла ни в свое дело. Просто жила. Надеюсь, ее не выберут.
   Вот мы и подошли к самому шатру. Честно говоря, ничего особенного. Я уж думала, он будет из золота и драгоценных камней. Хотя, не факт, что они смогли бы сдвинуть его с места, ну и что? Можно же было хоть раз в моей жизни помечтать о роскоши, верно?
   Все девушки собрались группами. У каждой была своя компания друзей и знакомых, кроме меня. И Гунноры. Вижу, как она стоит одна, теребя свои то ли светло-каштановые, то ли темно-русые волосы.
- Вот и все. Удачи, мой подсолнух, - мама целует меня в лоб и поспешно уходит, положив руку на сердце. Ох, мамочка. Я знаю, что ты переживаешь.

   Понимаю, что после ухода мамы мне становится скучно. Начинаю осматриваться, чтобы хоть как-то скрасить одиночество. Должна признать, здесь довольно-таки красиво. Местность, на которой мы сейчас находимся, окружена реденькими деревьями, в которых прячутся птицы. Они неспешно напевают свою мелодию, которую никакой, даже самый умелый музыкант не смог бы повторить. Солнце ярко светит и немного прижигает мою кожу, но это даже приятно. Если бы могла, то взяла бы сюда Норда. К сожалению, сегодня к этому месту нельзя подходить никому, кто не является девушкой шестьсот восемьдесят восьмого года рождения.

   Смотрю на щебечущих девушек и не могу поверить, что кто-то из них сегодня проведет последнюю ночь с семьей в своей жизни... 

   Чувствую, как кто-то тихонько бьет меня по плечу. Оборачиваюсь и вижу Гуннору. Признаюсь, я немного удивлена. Никто из девочек в моей деревне (если быть точной, то и из парней тоже) не подходил ко мне. Кроме ребят из компании Норда, все остальные сторонились меня. Не скажу, что это их вина. Просто всем был известен мой поганый характер. 
 - Привет, я заметила, что ты тоже стоишь одна и подумала... Может... - она замялась, снова начиная теребить свои бедные волосы. Понимаю, что она хочет составить компанию мне, раз мы обе стоим в одиночестве. А почему бы и нет? Конечно, дружба у нас не завяжется. Да и хорошие отношения вряд ли, но нам обеим сейчас нужна компания, чтобы скоротать время.
 - Конечно, я не против. Клирхоуп, - протягиваю ей руку для приветствия. Девушка странно на нее смотрит, но все же пожимает. Я и забыла, что среди девушек не принято так здороваться. Обычно они просто кивали друг другу. Ну и ладно, хочешь стоять со мной – действуй по моим правилам.
 - А я тебя знаю, - улыбается девушка.
 - Серьезно? Откуда? – прошла всего минута с нашего официального знакомства, а она меня уже дважды удивила.
 - Ты рисовала портрет для одной из подруг моего отца. У тебя талант, - Гуннора несмело улыбается, показав мне свои ямочки на щеках.
 - Ну, тогда стоит признаться, что и тебя я тоже знаю, - хочу улыбнуться ей в ответ, но просто не могу.
 - И откуда же?
 - Долгая история, Гуннора, - даю ей понять, что не шучу и действительно знаю, как ее зовут.
 - Честно, я немного удивлена. Я думала, что у тебя есть свои подружки из «средней лиги», - так у нас в деревне называли людей типа Гунноры и ее отца. Они не были бедными, но и к обеспеченным их тоже нельзя было отнести. Но разница между моей жизнью и жизнью таких, как она, была просто колоссальная. Так что люди «средней лиги» свысока смотрели на моих.
- Я... вроде как с ними поссорилась... - постыдно говорит девушка, украдкой глядя в сторону Матильды и Юлианы. Их родители занимались почти тем же делом, что и папа Гунноры, но если он специализировался в основном на пряниках, то они раскрашивали глазированные торты в своей кондитерской. У этих девушек даже имена были такие же сладкие, как и их пирожные. Те еще стервы, никогда не понимала, зачем Гунноре с ними возиться.
 - Понятно, - говорю я, немного оскорбленная тем, что это была ее единственная причина на то, чтобы подойти ко мне.

  - Ты не подумай ничего такого. Я давно хотела познакомиться с тобой, но мне не разрешали... – Гуннора снова покосилась в сторону своих «подруг». В это же время Матильда и Юлиана осматривали меня. Когда взгляд девушек задержался на моих штанах, их губы искривились в презрительную линию. Сами они были в платьях, как и все здесь. Но, в отличие от большинства бедных, их одежда была сделана из хорошей плотной ткани. Она даже была цветной, что говорило о деньгах. Но не скажу, что сам цвет мне понравился. Когда у бабушки Норда в саду сгнили тыквы, то они приобрели примерно такой же оттенок. Честно говоря, всегда смешили люди, которые пытались всеми силами доказать всем вокруг, что они не бедняки, что стоят выше меня и моих людей. Да, большинство из нас голодает, да, у нас нет цветной одежды и заварных пирожных, да, у нас нет денег на учителей, так что значение слова «идиосинкразия» нам незнакомо, ну и что? У нас есть реальные ценности, умение прожить сложную неделю на одной буханке хлеба и возможность радоваться мелочам. Таким, как эти девушки, этого не понять.

 - Ничего, Гуннора. Я могу тебя понять, - отворачиваюсь от девиц из «средней лиги» и смотрю на новую знакомую.
 - Хоуп, ты знаешь...
 - Стоп! – гневно прерываю я ее, резко схватив за руку.
 - Никогда не зови меня так! – это слишком личное. Только Норд и моя семья могут называть меня так!
   Гуннора потрясенно смотрит на меня своими то ли серыми, то ли голубыми глазами, ожидая объяснения. Вижу, что она немного напугана из-за того, как сильно я сжала ее руку.
- Поясню. Я позволила тебе стоять со мной. Даже заговорить. Возможно, я даже не против нашего знакомства, но уясни одну вещь – мы с тобой не друзья, и не думаю, что когда-нибудь сможем ими стать, - резко. Вероятно, даже слишком резко. Но я не умею по-другому. Окруженная лишь обществом мальчишек, я могла набраться у них плохих манер, ругательств, да даже пару шрамов, на худой конец. Но только не умение быть милой девушкой, которая следит за своими словами. И если в доме мне сильно доставалось от отца, и я научилась не повышать голос там, то на улице с незнакомыми мне людьми (кроме персон, хоть как-то относившихся к службе у короны) я могла быть настолько груба, насколько хотела. Сейчас, возможно, во мне играла и обида на то, что, если бы не ссора Гунноры с ее «подружками из средней лиги», то она и не подошла бы ко мне. Никто не любит, чтобы их использовали.
- Понятно... - вижу, как девушка часто заморгала и опустила свою голову, глядя на мою ладонь, сжимающую ее плечо. Опомнившись, отпускаю ее руку, молясь, чтобы не осталось синяков. Да, я немного зла, но даже в этом состоянии я понимаю, что это не повод оставлять отметины на ее теле.
- Прости, что так резко, - говорю я ей жестким голосом. – Но это личное.
Девушка кивает, как будто понимает, о чем я говорю.
- Ну и что же ты хотела мне сказать? – пытаюсь немного смягчить тон, хоть это мне и не очень хорошо удается.
- Неважно, - девушка чуть отвернула от меня голову, но отходить не стала. Обиделась.    Повисла неловкая пауза, из-за которой разговоры окружавших нас девиц казались еще громче, чем обычно. Отовсюду слышался нервных смех, и я готова была к нему присоединиться. Если до этого момента Гуннора отвлекала меня от мыслей, резвившихся в моей голове, то сейчас я была полностью в их распоряжении; руки начали трястись, а сердце снова заколотилось, как бешеное. Над верхней губой выступили капельки пота, которые я быстро вытерла о рубашку. На ней остались мокрые пятна. Начинаю нервно стучать подошвой по земле, желая унять дрожь в коленках.

   В таком состоянии я нахожусь до тех пор, пока из шатра не выходит мужчина лет тридцати двух или трех. Атмосфера сразу изменилась – разговоры затихли, а время будто остановилось. Даже я перестала грызть свой несчастный ноготь на большом пальце. Мужчина выдержал тридцатисекундную паузу, которой мне хватило, чтобы рассмотреть его: одет он был просто, почти как я. Не было никаких золотых цепочек или перстней, которых хватило бы на то, чтобы такой семье как моя, жить в сытости несколько лет. Над тонкой губой, как и над левой бровью, был белоснежный шрам. Щетина на его лице не казалась неряшливой, как у большинства мужчин из моей деревни, у которых просто не было времени на бритье. Черные, как уголь, волосы были коротко острижены.

   Тем временем мужчина медленно осматривал девушек, несколько задержав взгляд на самых красивых из них. Когда же он увидел меня, то на его лице не отразилось ничего. Даже мой мужской костюм его не удивил. Ой, ну и ладно. Не больно – то я и хотела выделиться.

   Вдруг он делает шаг вперед, держа руки за своей спиной. Еще. И еще. Этот мужчина двигается неторопливо, с гордостью. В его теле чувствуется столько энергии и силы, что я невольно разгибаю свои плечи, когда он проходит мимо меня.

    Как-то раз я видела, как скала рассекает волны горной реки. Именно это и происходило с девушками. Когда мужчина возникал рядом, то они расходились, словно вода, повстречавшая непоколебимую глыбу на своем пути. Так он и прошел до самого конца, разделив нас на две части.

 - А теперь выстроились в две очереди! – крикнул он так, чтобы каждому было понятно. Ох, не сомневаюсь, что до каждой девушки, находящейся здесь, дошли его слова. Меня саму передернуло от того, каким сильным и басистым был его голос.

   Удивительно, но с построением проблем не возникло. Несмотря на то, что нас было слишком много, все смогли спокойно занять свое место. Казалось, что у всех нас до сих пор стоял его голос в ушах.

   Вот и все. Сейчас начнется. И снова чувствую, как мои руки пробивает мелкая дрожь. Мне срочно нужно успокоиться. Найти знакомое лицо.

   Осматриваюсь в поисках Гунноры и вижу ее в середине противоположной очереди. Она снова начала теребить кончики своих волос, нервно посматривая на подол платья. Тут, словно почувствовав мой взгляд, она встречается со мной глазами. Несмотря на прошлую злость, я говорю ей беззвучно:

 - Удачи.

   Девушка еще чаще начала перебирать волосы, но, все же, слабо улыбнулась мне и кивнула. Я снова отворачиваюсь и смотрю прямо на затылок девушки, стоящей передо мной. Она была намного выше меня, как и большинство здесь присутствующих. Когда-то белый воротничок платья стал грязно-серым, да и потерся местами. Ее каштановые волосы были заплетены в две длинные косы и...

 - Слушайте внимательно! Во второй раз повторять не буду! – меня отвлекает сильный бас мужчины, который уже успел встать у шатра. – Девушки, сейчас вы пройдете небольшую процедуру.  Две первые войдут со мной в шатер. Каждую проводят в одну из двух комнат. Потом, когда я выйду, я возьму следующих двух, и это будет повторяться до тех пор, пока мы не проверим всех, ясно? – он проводит взглядом по нашим лицам, желая понять, все ли услышали то, что он сказал. 

   Я нервно сглатываю слюну, когда две светловолосые девушки входят с мужчиной в шатер, и прислушиваюсь. Ничего. Прошло около пяти минут, когда он снова выходит и приглашает следующих двух девиц пройти за ним. Очередь начинает постепенно двигаться.

   Уж не знаю, сколько прошло времени до того, как подозвали меня, но к тому моменту мои ноги успели изрядно устать. Не представляю, как будут ждать остальные девушки, которые находятся в конце очереди.

   Я медленно продвигаюсь к шатру и замечаю девушку, которая казалась очень напуганной. Ее взгляд метался из одной стороны в другую, а тело сотрясала мелкая дрожь. Мужчина, имени которого я так и не узнала, взял нас обеих под локоть и грубо протолкнул в шатер. Вот урод.
   Честно говоря, я не думала, что увижу нечто подобное. То, где мы были сейчас, походило на коридор, стены которого сделаны из ткани. Мы продвигаемся дальше, и я вижу, что есть еще два входа, у каждого из которых стоит по парню, которые с отсутствующим выражением лица смотрят прямо перед собой. Без слов меня передали одному из них, и тот проводил меня в следующую комнату.
   Я думала, что хоть здесь-то найдется один предмет роскоши, но не угадала. Видимо, не судьба мне увидеть золотые чаши, наполненные спелым виноградом или богато одетых дам, на бледных аристократических руках которых сверкают браслеты с драгоценными камнями. А жаль, даже Норду не о чем рассказать.
   В помещении, помимо меня и странного парня, до сих пор не отпустившего мою руку, находятся еще две женщины. Та, что помоложе, стояла и натянуто улыбалась мне. Ее длинные, густые блондинистые волосы были заплетены в интересную косу, которая спускалась ниже бедра. Я бы не дала ей больше двадцати лет с небольшим.
   Вот кто меня действительно удивил, так это другая женщина. По моим меркам она была старше бабушки Норда. Все ее лицо было покрыто морщинами, а кожа местами потрескалась. Волосы были убраны в милый чепчик зеленого цвета. Но больше всего меня привлекли ее глаза. Они были белые. Даже зрачок был бледно-серого цвета, так что его почти не было видно. Я и раньше видывала слепых людей, но эта старуха наводила на меня страх. А когда она посмотрела прямо в мою сторону, то я окончательно осознала всю жуть этой ситуации. Ничего, Клирхоуп, все скоро кончится, и ты пойдешь домой. К папе, маме, маленьким братьям-хулоганам и Норду.
 - Присаживайся, дитя мое, - старуха показывает на место возле себя.
   Я, еле передвигая ногами, подхожу к ней и тихо опускаюсь на стульчик, который начал поскрипывать при каждом моем движении бедрами.
 - Как тебя зовут? – спрашивает меня старуха, потирая свои мазолистые руки.
 - Клирхоуп, мэм, - мой голос дрожал. Я никогда не считала себя трусихой, и, тем более, не могла себе и представить, что буду бояться старухи. Ладно, пусть я буду трусливой и слабой, неважно, лишь бы все это поскорее кончилось. Я хочу домой. Хочу к своей семье.
 - Какое красивое имя. Очень редкое. Нежное. Уверена, как и ты сама, - слышу смешок парня, проводившего меня сюда. Оборачиваюсь и замечаю, что он смотрит на мой наряд.
 - Я так не думаю, мэм, - отвечаю, словно на автомате. Мой голос все еще дрожит, но кажется каким-то холодным. Далеким.

   Старуха выдыхает и медленно поворачивает свой корпус в мою сторону. Вижу, как она поднимает свои руки и нежно касается пальцами моего лица. От широкого лба она проводит вниз по носу и губам, а потом трогает мои щеки. Немного сжимает их в своих сухих ладонях и спускается к подбородку. Чувствую, как она заметила на нем ямочку.

 - Волевой. Мне нравится, - делится со мной старуха и улыбается. Она отняла свои руки от моего лица и положила их на свои колени. Думаю, что это все, поэтому начинаю подниматься со своего места, как старуха резко и даже немного больно прижимает свои средние пальцы к моим пульсирующим вискам. Все это было настолько быстро и неожиданно, что я на секунды издала вопль, который могли услышать даже снаружи. Мое дыхание участилось, а сердце бешено колотилось в грудной клетке. Чувствую, как морщинистые пальцы трут виски по часовой стрелке. Кожа на моем лице то натягивается, как на барабане, то собирается гармошкой вокруг глаз. Еще и слепая старуха смотрела прямо в мои глаза. Клянусь, мне казалось, что она видит меня. Не только тело, но и мою душу. За все время «процедуры» меня не покидало ощущение, что она капается в моих мозгах. Не самое приятное чувство, я вам скажу. Еще и эта девушка смотрит на мои страдания и улыбается. Кажется, ей приятно находиться здесь. В отличие от меня.

   Понятия не имею, сколько прошло времени, но когда эти пытки кончились, то я выдохнула с облегчением. А когда старуха повернулась к девушке и отрицательно покачала головой, то я и вовсе обрадовалась. Скоро я вернусь домой и продолжу жить так, словно ничего этого не и не было. Забуду огромный шатер, шрамированного грубияна и эту наводящую жуть старуху как кошмарный сон.
Девушка пишет что-то на маленьком листке бумаги и передает мне.
- Отдай это Эдрику. Сама не открывай, понятно? – он напущенной улыбки, что была в начале, не осталось и следа. Можно подумать, что меня это задевает. Извини, красотка, но я вам не подхожу, так что первое, что я сделаю, как вернусь домой – выкину из головы тебя и этот странный день.
- Понятно. Один вопрос – кто такой Эдрик? – я хмурю брови и твердо смотрю в сторону девушки.
- Тот, кто привел тебя сюда, - девушка закатила свои голубые глаза. Как будто я должна знать всех, кто находится здесь. Неприятная особа. Чтоб все твои шикарные волосы выпали, садистская стерва. 
   Парень снова берет меня под руку и выводит из комнаты. Вижу, что нас уже ждут. Та самая девушка стоит рядом с Эдриком (хорошо, что я узнала, как его зовут), и ее глаза были наполнены слезами. Она смотрела на свою обувь и громко всхлипывала, временами поднося свои руки к покрасневшим глазам.
   Мужчина подходит ко мне и протягивает руку, тем самым без слов приказывая мне отдать записку.
   Отдаю этот жалкий клочок бумаги со всей гордостью, что у меня есть и с вызовом смотрю в его глаза. Теперь он не кажется мне таким уж страшным. Сейчас, когда все позади, и страх перед тем, чтобы быть избранной, отпустил меня, я могла стать самой собой.
   Вижу, как мужчина хмурится, читая то, что написано на бумаге. Потом он переводит взгляд на меня и осматривает с ног до головы, как будто в первый раз увидел. Затем он хмыкает и отдает бумажку одному из парней, берет нас с девушкой под руку и ведет на выход с другой стороны шатра. Чем больше шагов мы делали, чем чаще до меня доносились всхлипы девушки, которая заходила сюда вместе со мной. Должно быть, ее выбрали. Иначе никак не объяснить весь этот ужас, с каким она оглядывается вокруг.
   Когда мы, наконец, выходим, то на секунду меня ослепляет солнце. Я уже привыкла находиться в темном освещении шатра. Вижу большую группу девушек, которые переговариваются друг с другом, делясь впечатлениями. К моему удивлению, девушку, которую Эдрик вел вместе со мной, оставили рядом с остальными. Меня же повели дальше. Только сейчас замечаю еще двух девиц, стоящих в стороне, но клянусь, что их не было. Как только мы вышли из шатра, это место было пустым. Что за черт? И эти девушки... они со страхом смотрят на меня.
   Ничего не понимаю. Ежегодно пропадает около десятка девушек. И если та группа слишком большая для того, чтобы туда входили те, кого избрали, то эта вполне подходит, учитывая, что процедуру не прошла и половина девушек. И Эдрик ведет меня прямо к ним.
   И только спустя тридцать секунд до меня доходит, что все это значит. У меня серьезные проблемы.