Мы - пепел | 18+

О чём думает человек за минуту до своей смерти? Что в это время творится у него на душе? В голове? В сердце? Пробегает ли жизнь перед глазами, как об этом щебечут во всех фильмах?

Полина пыталась ответить на эти вопросы, поднимаясь по лестнице. Она лишь сильнее натягивала шапку, которую выпросила у Роберта. Она опускала её всё ниже и ниже, пытаясь убрать акцент от головы. Нет, она ни о чём не жалела, она не поливала себя противными вязкими мыслями, как смолой. Она бездумно шла, иногда забывая моргать.

Она знала, что ничего хорошего, там, за дверью её не ждёт. Её не встретит заботливая мама, не поможет снять куртку, не спросит как прошёл день. Она с порога начнёт метаться оскорблениями, успевай только ловить.

Ласточкина где-то слышала, что перед смертью человек вспоминает всё хорошее, что с ним случилось, вспоминает близких и друзей. Проблема лишь в том, что из близких у Полины только давно мёртвая кошка и... всё. Ей нечего вспомнить. Даже фотографии, на которых, казалось бы, она улыбается, просочились мерзостью и притворством.

Хорошо уметь врать, ещё лучше — уметь врать себе. От других отбрехаться возможно, но от своих мыслей сбежать можно лишь по венам, вместе со смертельной дозой снотворного. 

Стуча в дверь, её мысли не были связаны логической цепочкой. Она пыталась думать обо всём, хватаясь за каждую ветвь-мысль, и в то же время понимала ровным счётом ничего. Уж это лучше, чем звенящая тишина, в которой слышны оглушающие крики.

Знаете, что самое страшное в смерти?

О ж и д а н и е.

Ожидание чего угодно. Мы ждём всю жизнь. Мы каждое утро ждём автобус, чтобы не опоздать на работу, иначе останемся без денег. Мы ждём свою очередь на кассе в магазине, иначе останемся голодны. Мы рождаемся с мыслью о том, что должны умереть. Мы ждём своей кончины, как день рождения. Вот только от смерти мало радости.

«— Кому как, — продолжила незаконченную, по ее мнению, мысль Полина».

Послышались торопливые громкие шаги. Сердце начало отбивать ритм с новой силой, ударяя пульсом по вискам. Ногти впивались в кожу, царапали её до красных вмятин. Кожа, казалось, бледнела на глазах от появившегося животного страха.

Она — трусливый заяц, родители — голодные волки, что только и хотят загнать зайчонка в тупик и разорвать на части.

Силуэт матери показался в дверном проёме. Глаза её пылали ненавистью и агрессией, а лицо исказилось в серьёзном выражении.

Ласточкина боялась ступить на порог собственного дома, боялась сделать шаг навстречу монстру.

— Где ты шлялась? Я тебе не понятно сказала? — резко начала Ульяна Денисовна, сильно хватая Полину за ухо.

Шапка свалилась на пол, а рюкзак Полины рядом. Возникшая суета действовала ей на нервы, но сознание пыталось сдерживать эмоции.

Ульяна подняла торопливый взгляд на лицо дочери, а та опустила глаза в пол, пытаясь исчезнуть с этого места и больше никогда не появляться.

— Это что такое? Полина, сволочь, ты что с волосами сделала? Ты мозгами своими тупыми, когда начнёшь думать? — Ульяна Денисовна озверела. Она схватила волосы в кулак, и мотала им из стороны в сторону, чтобы причинить ей больше боли. Боль ведь лучший способ приручить.  Для женщины самое важное в девушках были волосы, она не признавала девочек, что коротко стриглись и не собирали волосы в причёски. Она тыкала в них длинными пальцами, и говорила Ласточкиной, что они подают дурной пример новому поколению.

— Мне больно.

«— Это никого не волнует, — мысленно ущипнула себя Полина».

Никому нет дела до того, что ей больно. Ласточкиной Полине не бывает больно. Она молчит, потому что её заставляют глотать боль, терпеть до последнего, тихо стонать от досады, но никогда не повышать голос. Разве не так делают порядочные девочки?

— Раньше надо было думать. А теперь смотри-ка, больно ей! И что? Поболит и пройдёт. Ты мне лучше, идиотка, объясни, что это за безобразие? Мне как с тобой на улицу выходить? Ты вообще понимаешь, что стыдишь в первую очередь меня, не себя! Господи, за что мне такое наказание, а не ребёнок? С глаз моих долой, с тобой отец вечером поговорит.

По щекам Полины не скатилась ни единая слезинка. Она обещала, что не покажет своих эмоций перед ней. Она обещала, что будет терпеть до последнего, пока не сорвёт горло от немых криков. Тогда она будет орать во всю мощь, но её все также никто и никогда не услышит.

Путаясь в своих ногах, Ласточкина зашла в комнату, оставив небольшую щелочку. Она звездой упала на кровать, закрывая глаза, пытаясь отгородиться от всего плохого. Как можно мечтать о хорошем, если ты даже не знаешь что это? Как это, «хорошо»?

Сейчас ей хотелось лежать так весь день и не слышать ни единого звука, кроме последовательных ударов сердца. Хотелось забыть про все обязанности и просто полежать. Так, чтобы не тревожить себя мыслями о том, что что-то не сделано.

Сердцебиение приходило в норму, а кожа постепенно приобретала здоровый оттенок. Однако на душе всё было также паршиво. Так, будто на открытую рану — сердце — лил проливной дождь. Полине казалось, что он не прекратится никогда.

Обычно, после черной полосы идёт белая. Полина стала исключением. После белого пятнышка наступали чёрные бесконечные палки-линии,  что с каждым разом становились толще и закрашивали пустые строчки.

Человек настолько глупое создание, что даже, когда его окунают в чернильницу с головой, продолжает верить во что-то лучшее. Чернила пропитали кожу и внутренности насквозь, о каком счастье может идти речь? Глупые, глупые люди.

Полина тоже глупая. Она верила, что ещё нужна кому-то. Нужна хотя бы Роберту. Пусть он сам себе ещё в этом не признался, но глубоко на донышке его пламенной души есть место для Полины. Она верила. Вера ведь даёт надежду, а надежда — шанс на позитивные мысли, которых так не хватает в жизни.

Хотя, возможно, Роберт сам себе не нужен.

И снова Полина ждала вечера, который одним своим названием не предвещал ничего хорошего.

Веч ер — Веч ность.

И всё-таки долго ждать не пришлось. Звонок в дверь, и сердце Полины упало куда-то в ноги. Диалог на повышенных тонах, и инстинкты Полины кричали громче злой матери. Сильные удары ноги и приближающиеся шаги, и Полина в шаге от потери сознания.

Отец с силой толкнул дверь, что та аж отпечаталась в стене. Ласточкина вздрогнула и сжалась, как скомканный листок бумаги в руке уставшего школьника. Взгляд метался с глаз отца на вышивки, что Полина сделала сама на досуге.

— Ты рассудок потеряла? Полина, твою ж мать, ты что творишь! — Николай поднял Полину за плечи и встряхнул с не меньшей силой. — Мне плевать на твои волосы, хоть налысо брейся, но кто тебе дал право ослушаться родителей? Этому тебя твои друзья в школе научили? Что б я больше никогда не слышал о твоих гулянках, ночёвках и всей этой хрени. Разве мы тебя такому учили? Разве мы тебя так воспитывали? Это потом нам скажут, что мы – плохие родители!

Отец всё не прекращал ругаться и мотать указательным пальцем перед носом Полины. Он пару раз с немалой силой сжимал до побеления костяшек её худое плечо. Ласточкина боялась его в гневе. Сейчас он ещё добрый, держит себя в руках. Она видела их ссоры с матерью, она видела, как он может бить, она слышала как он может кричать, она не знает, как далеко может зайти его агрессия.

— Я тебя учил оговариваться? Ослушаться? Я тебя спрашиваю, — он коснулся широкой ладонью её щеки со звонким ударом. По инерции Полину откинуло чуть в сторону, а щека горела диким жжением.

— Нет, — её шепот был еле слышен, а дыхание сбивалось, лёгкие отказывались дышать.

— Тогда с чего ты взяла, что хамски относиться к наставлениям родителей — норма?

— Я виновата, прости, — сдавленно молила Ласточкина.

Ей стало плохо. Очень плохо. Она теряла возможность соображать с каждой секундой и просто закрывала глаза, чтобы не видеть до мурашек ужасное лицо.

— То-то. Чтобы я тебя вообще не видел сегодня. Не дай Бог, я ещё раз о подобном узнаю. Не дай Бог, — для пущей убедительности он повторил фразу, а потом оттолкнул Полину и вышел из комнаты, с грохотом закрыв за собой дверь.

Полина сидела на полу, спиной опираясь на свою кровать. В горле стоял ком, на глазах солоноватые блестящие капли, а по губе стекала кровь — до такой силы она кусала их снова и снова, лишь бы отвлечь себя. Трахею сдавливало чувство вины, не дающее дышать. Она виновата, кто же ещё? Пальцы мяли друг друга, не контролировали движения.

Полина была в трансе. Тот самый момент, когда от безумных душевных терзаний, пропадают мысли и ощущение себя живым человеком. Да и что может ощущать человек, который не может думать?

Мысли = человек.
Человек без мысли = пустой прозрачный сосуд.

У Полины ломило всё тело. Голова разлеталась на маленькие осколки, что впились в щеку, на которой отпечаталась ладонь. Проведя рукой по горячей коже лица, она почувствовала влажность. Слёзы. Она плакала, даже не осознавая этого. Видимо, так плачет её душа, давно копившая в себе эмоции. Теперь она лопнула, как тонкий воздушный шарик и испарилась на творожной коже.

Хотелось достать из-под рёбер сердце и попросить его о маленькой просьбе. Перестать болеть. Сколько бы Полина не обманывала себя, сколько бы не говорила, что сильная, она — хрупкая незабудка, испачканная дорожной пылью (людьми). Она та, что под грудной клеткой хоронит мёртвых мотыльков, умирающих от жестокости мира. Она та, что железная снаружи, но мягкая, как плюшевая игрушка, внутри.

А знаете почему человек становится таким? Потому что людей ломают, как ненужную вещь, разбивают, как ёлочные игрушки. Его пинают, как пустую бутылку из-под пива, бьют, как баскетбольный мячик.

Сломали раз, сломают второй.

Когда человек это понимает, он осознает, что лучше быть каменным монстром, чем бабочкой с оторванными крыльями. Здесь и начинается точка невозврата.

Ласточкина стягивала волосы вниз до крика, пытаясь остановить вспышку паники. Она качалась из стороны в сторону, как душевнобольной человек. Хотя, почему «как»...? Качалась и не моргала, смотрела лишь в одну точку, а глаза её были одинокими маяками, безмолвно искавшими помощи. Ведь, самый громкий сигнал о помощи — молчание.

от автора:
вряд ли в скором времени выйдет продолжение. я всё-таки приведу эту историю к логичному виду и заново перепишу. пока что, я акцентирую внимание на «Надёжда ярким пламенем горит» и буду работать именно над этой историей. я возлагаю на неё большие надежды.

спасибо за прочтение и ожидание. мне приятно, что есть те, кому не безразлична моя писанина. встретимся в «надежде»!