Я буду плохим, а ты будешь моим.

Бан Чан проснулся от ощущения абсолютного, всепоглощающего покоя. Не было привычной тяжести в груди, не было глухого раздражения на весь мир и, главное, не было того холодного, чужеродного присутствия под рёбрами, которое он иногда ощущал по ночам. Он был один в своей голове. И это было... невероятно.

Он потянулся, чувствуя себя отдохнувшим так, как не чувствовал уже очень давно. В комнате пахло свежесваренным кофе — отец никогда раньше такого не делал. Обычно с утра доносился лишь звук включённого телевизора и скрип его кожаного кресла.

Чан сел на кровати и замер. Его взгляд упал на зеркало в полный рост на дверце шкафа. Оттуда на него смотрел парень. Симпатичный. Даже красивый. Высокий, стройный, с чистой кожей. Волосы лежали идеально, словно он только что вышел из парикмахерской. Но самое странное было не это. Чан смотрел на своё отражение без привычного жгучего желания найти изъян. Без ненависти к своему слишком длинному носу или недостаточно острым скулам. Ему просто нравилось то, что он видел. Это было настолько непривычно, что казалось сном.

— Ты встал? — раздался из-за двери голос отца. Тон был... тёплым? — Завтрак готов. Я сделал твои любимые панкейки.

Отец ненавидел готовить. Для него кухня была территорией прислуги. А «любимые панкейки» были мифом, потому что отец никогда не интересовался тем, что любит его сын.

Чан медленно поднялся и вышел из комнаты. На кухне царил идеальный порядок. Отец стоял у плиты в фартуке и улыбался ему той самой, рекламной улыбкой с фотографий корпоративных брошюр.

— Садись, сынок. Сегодня важный день. Мы должны быть в форме.

— Какой сегодня день? — хрипло спросил Чан, опускаясь на стул.

— Воскресенье, конечно же. День семейного единения, — ответил отец, ставя перед ним тарелку с горой золотистых блинчиков. — Хотя ты всегда предпочитал проводить его со своими друзьями. Но я рад, что сегодня мы вместе.

Упоминание слова «друзья» резануло слух. Друзья... Которых не было никогда.

В кухню впорхнула Ханна, его младшая сестра. Она выглядела как ожившая кукла: идеальное платье, идеальная причёска, идеальная улыбка.

— Доброе утро, мой любимый братик и папочка! — пропела она, целуя отца в щёку, а затем чмокая Чана в макушку. Её объятия были крепкими, но какими-то механическими, словно у робота, запрограммированного на проявление нежности. Она никогда не была такой. Её стиль что-то типо пацанки.

Завтрак проходил в звенящей тишине идеальной семьи. Отец рассказывал о своих успехах на работе, используя слова «синергия», «оптимизация» и «идеальный результат». Ханна согласно кивала каждому слову. Чан ел панкейк, который действительно оказался вкусным, и чувствовал, как внутри нарастает паника. Всё было слишком хорошо. Слишком сладко. Как сироп, в котором можно утонуть.

После завтрака он решил сбежать. Просто пройтись по улице, вдохнуть обычного городского смога вместо этого стерильного воздуха.

Мир снаружи встретил его ослепительным солнцем и идеальной чистотой. Трава на газонах была изумрудно-зелёной, одинаковой высоты. Дома сверкали свежей краской. Люди на улицах... они все были красивы. Улыбчивы. Они шли парами или семьями, держась за руки, и их смех звучал одинаково звонко и фальшиво, как музыкальная шкатулка.

Чан шёл, сжимая кулаки в карманах, и замечал всё больше деталей. Ни одной трещины на асфальте. Ни одного окурка. Все машины на парковках были новыми, дорогими, одной цветовой гаммы. Мир напоминал декорации к дорогостоящему рекламному ролику про счастливую жизнь.

Он решил всё-таки вернуться обратно.

Чан захлопнул за собой входную дверь, словно пытаясь отгородиться от приторно-сладкого мира снаружи. Здесь, в прихожей, было тихо и прохладно. Стерильно. Он прислонился спиной к двери и медленно сполз по ней на пол, обхватив голову руками.

Это был не его дом. Это была идеальная декорация. Отец с рекламной улыбкой, сестра, которая выглядит как кукла... А где же мама? Этот вопрос ударил его внезапно, как разряд тока. В этом утреннем спектакле её не было. Она не готовила завтрак, не ворчала на отца за фартук, не звала их всех пить чай. Её стул за столом пустовал, но никто этого даже не заметил.

— Мам? — хрипло позвал он, поднимаясь на ноги. Голос эхом отразился от стен, увешанных идеально ровными картинами в минималистичных рамках.

Тишина.

Он прошёл на кухню. Идеально чистая столешница. Ни единой крошки от панкейков. На плите остывала турка с кофе. Чан заглянул в гостиную. Пульт от телевизора лежал на столике строго параллельно краю. Всё было на своих местах. Слишком на своих.

Чан начал подниматься по лестнице на второй этаж. Его шаги гулко отдавались в ушах. Поднявшись, он замер. Из-за приоткрытой двери родительской спальни пробивалась узкая полоска света. И оттуда доносился звук. Тихий, монотонный гул, похожий на работу какого-то механизма.

Сердце забилось где-то в горле. Он осторожно, почти бесшумно, подошёл к двери и толкнул её кончиками пальцев.

Комната была залита мягким светом. Огромная кровать была заправлена безупречным покрывалом. Но внимание Чана привлекло не это. У окна, спиной к нему, стояла женщина. Её фигура казалась знакомой, родной. Тёмные волосы были собраны в идеальный пучок.

— Мама? — прошептал он чуть громче.

Женщина не шелохнулась. Гул стал отчётливее. Он исходил от неё. Чан сделал шаг вперёд. Ещё один.

То, что он увидел в близи выходило за все рамки реальности. Это не его мама. Не та женщина, которая единственная была рядом в трудные минуты, в первый день школы, на всех днях рождения, во время первого соревнования в бассейне. У этой жен... Нет, у этого существа были полностью чёрные глаза, от яблок до зрачков. Вокруг глаз были чернве вены, как у Чана во время... Во время чего? Крис не мог вспомнить где уже видел эти прожилки цвета смолы. Он моргнул и ее лицо снова стало обычным. Наверное обычным.