«Точка»2
Он не помнил, как доехал. Сознание включилось только здесь — на набережной, где мигали синие огни, где пахло сыростью и горелым металлом, где люди в форме молча смотрели на воду. Чёрную, холодную, равнодушную воду Босфора.
Омер вышел из машины. Тихонько прикрыв дверь, но даже этот звук показался ему выстрелом. Где-то на заднем сиденье спал Кемаль. Спал, не зная, что его мир только что рухнул. Что мамы больше нет.
Он пошёл к ограждению — к тому месту, где перила были смяты, вырваны с корнем. Асфальт в чёрных полосах — следы шин, которые визжали перед тем, как исчезнуть в пустоте. Он стоял и смотрел на этот разрыв, на эту рваную рану в ограждении, и не мог заставить себя поверить.
— Господин Унал? — кто-то позвал его. Голос доносился издалека, будто сквозь толщу воды.
Омер обернулся. Перед ним стоял человек в форме — усталый, с планшетом в руках.
— Инспектор Дениз, — представился он. — Вы опознали машину?
Омер кивнул. Не мог говорить.
— Машина вашей супруги?
— Бывшей, — поправил Омер, и голос его прозвучал чужим, будто не его. — Бывшей жены.
— Нам нужны ваши показания. И подтверждение, что вещи принадлежат ей.
Инспектор подозвал коллегу. Тот нёс прозрачный пакет. Омер смотрел на него и уже знал, что увидит. Черная сумка которую она постоянно носила. Портмоне, которое она выбирала час, и никак не могла определиться между черным и коричневым. Ключи с брелоком-единорогом, которого выбрал их первый Кемаль.
Телефон. Её телефон.
Омер взял пакет. Прижал к груди. Пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживал его.
— Это её, — сказал он. — Всё её.
Он смотрел на эти вещи — мокрые, холодные, безжизненные — и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Как будто в груди лопнула струна, на которой держалась вся его жизнь.
— Она... — он запнулся, сглотнул. — Её нашли?
Инспектор покачал головой.
— Пока нет. Пролив неспокоен сегодня. Течение сильное. Машина почти ушла на дно, но женщины внутри не было.
— Как — не было? — Омер смотрел на него, не понимая. — Куда она делась?
— Возможно, выбросило при ударе, — спокойно ответил инспектор.
Омер перевёл взгляд на воду. Чёрную, маслянистую, равнодушную. Босфор — красивейшее место в городе, куда приходят влюблённые, где назначают свидания, откуда открываются невероятные закаты. Сейчас он был похож на могилу.
Холодный ветер ударил в лицо. Омер закрыл глаза, и перед ними вспыхнуло: её лицо. Улыбающееся. Смеющееся. Сердитое, когда она кричала на него. Уставшее, когда она лежала в больнице после родов. Счастливое, когда она держала Кемаля.
Счастливое.
Он открыл глаза. Воды не было. Был только туман. Или слёзы.
— Вы можете сказать, что произошло? — спросил он, и голос его сорвался.
— Большая скорость, — инспектор показал на следы шин. — Возможно, не справилась с управлением. К сожалению, такое случается.
— Она не могла, — сказал Омер, и в голосе его прорвалось что-то — ярость, боль, отрицание. — Она хороший водитель. Она осторожная. Она не могла.
— Возможно, что-то отвлекло, — предположил инспектор. — Например, телефон.
Омер молчал, он знал её лучше всех, и прекрасно знал что она всегда подключает телефон к бортовому компьютеру, как раз чтобы не отвлекаться.
— Мы сделаем всё возможное, — продолжил инспектор. — Но подготовьтесь к худшему.
Омер кивнул. Что он мог ответить? Спасибо? За что? За то, что они скажут ему, что она умерла? Что её тело унесло течением и они никогда его не найдут? Что он никогда не сможет попрощаться?
Инспектор ушёл. Он остался один. Стоял у разбитого ограждения, смотрел на чёрную воду и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Кывылджим, — прошептал он. — Ты не можешь. Ты не можешь уйти. Ты же сильная. Ты всегда была сильнее меня.
Вода молчала.
Он сжал пакет с её вещами — с её сумкой, с её ключами, с её телефоном. Прижал к груди, как прижимают самого дорогого человека.
— Прости меня, — прошептал он, и слёзы наконец потекли по его щекам. — Прости за всё. За то, что не уберёг. За то, что бросил. За то, что заставил страдать. За то, что не сказал главного.
Он опустился на колени прямо на мокрый асфальт. Не чувствуя холода, не чувствуя боли. Только пустоту. Огромную, чёрную, как этот пролив.
— Пожалуйста, — выдохнул он в пустоту. — Пожалуйста, вернись. Я всё отдам. Только вернись. Я не смогу без тебя. Кемаль не сможет без тебя.
Но вода молчала. Ветер выл. И где-то в машине спал его сын, который не знал, что возможно больше никогда не увидит маму.
~~~
Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Омер считал каждую секунду — с того самого момента, как увидел изуродованное ограждение и чёрную воду. Он переехал в дом — туда, откуда Кывылджим собиралась уезжать. В её комнату. Спал на её стороне кровати. Вдыхал её запах — подушка ещё хранила его, и каждую ночь он зарывался в неё лицом, надеясь почувствовать её, вернуть её, обмануть судьбу.
По утрам просыпался — и несколько секунд жил в неведении. А потом память возвращалась, и мир снова становился серым, холодным, пустым.
Сенмез держалась. Но Омер видел — она держалась на честном слове. Она потеряла вторую дочь. Второй ребёнок ушёл раньше, чем она. Она сидела у окна, смотрела на сад, где Кывылджим когда-то гуляла с Кемалем. Часами. Не плакала. Не ела. Просто смотрела и молчала.
Кемаль перестал говорить. Совсем. Если раньше он говорил «мама», «папа», то сейчас и эти слова исчезло из его лексикона. Вместо этого — только капризы. Он плакал, выгибался, не хотел есть, не хотел спать. Бросал игрушки. Разбрасывал еду. Требовал внимания и тут же отталкивал. Словно чувствовал — мамы нет. Словно знал — она больше не придёт.
Омер нанял лучших водолазов. Не жалел денег. Не слушал тех, кто говорил: «Смиритесь». Он сам ездил на набережную каждый день, стоял у чёрной воды и смотрел. Ждал. Надеялся.
— Ничего, — развели руками водолазы через три дня. — Дно прочесали. Течение унесло. Извините.
Он нанял других. Те сказали то же.
— Смиритесь, господин Унал. Пролив не отдаёт.
Смириться. Легко сказать тем, у кого не отняли полмира.
Омер привозил Кемаля на набережную. Стоял с ним на руках у ограждения — того самого, нового, которое уже поставили вместо сломанного. Малыш смотрел на воду, хмурился, а потом вдруг начинал плакать. Омер прижимал его к себе, целовал в макушку и шептал:
— Я найду её, маленький. Я обещаю. Я найду.
На седьмой день утром зазвонил телефон. Омер поднял трубку после первого же гудка — он не спал, лежал, глядя в окно на рассвет.
— Господин Унал? — голос инспектора Дениза был ровным, официальным. — Приезжайте на опознание.
Сердце Омера остановилось. Потом забилось с такой силой, что, казалось, грудная клетка не выдержит.
— Нашли? — спросил он, и голос его сорвался.
— Приезжайте, — повторил инспектор. — Я не могу сказать по телефону.
Омер не стал переспрашивать. Он положил трубку, подошёл к кроватке Кемаля, поцеловал спящего сына в лоб. Малыш вздохнул во сне и перевернулся на другой бок.
Он оделся — на автомате, не глядя, что надевает. Вышел из дома, сел в машину. Руки тряслись, когда он заводил двигатель. Всю дорогу молился — Богу, судьбе, Вселенной, чёрной воде — кому угодно, лишь бы это была не она. Лишь бы она была жива.
Он подъехал к участку, и сердце колотилось где-то в горле. Инспектор Дениз ждал его у входа.
— Господин Унал, — сказал инспектор, пожимая ему руку. — Спасибо, что приехали так быстро.
— Скажите, это ведь не она? — спросил Омер, не тратя время на приветствия.
Инспектор вздохнул. Посмотрел куда-то в сторону, будто собирался с мыслями.
— Картина ужасная, — сказал он тихо. — Тело изуродовано. Опознать будет трудно. Я должен вас предупредить.
Омер сглотнул. Внутри всё сжалось. Он не смог вымолвить не слова, лишь кивнул.
— Вы уверены? — переспросил инспектор. — Может, лучше пригласить кого-то ещё? Ближайших родственников?
— Нет, — твёрдо сказал Омер. — Я сам.
Инспектор кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Тогда нам нужны особые приметы. Что-то, что поможет опознать. Родинки, шрамы, татуировки.
Омер закрыл глаза на секунду. И перед ним вспыхнуло — её тело. То, которое он знал лучше своего. Каждую родинку, каждую складочку, каждый изгиб.
— Есть родинка, — сказал он, открывая глаза. — На груди. Слева. Маленькая, тёмная. Я... она была особенной.
Инспектор кивнул, делая пометку в планшете.
— Ещё что-то?
— Шрам, — голос Омера дрогнул. — На животе. Ей делали два надреза при родах. Кесарево сечение. Такое бывает не у всех.
— Кесарево, — повторил инспектор. — Хорошо. Это поможет.
Он повёл Омера внутрь. Коридоры морга были длинными, белыми, пахли формалином и чем-то ещё — чем-то, от чего у Омера закружилась голова. Он шёл и считал шаги. Семнадцать. Тридцать четыре. Пятьдесят один. Пытался не думать о том, что ждёт в конце.
Они вошли в комнату. Белые стены, белый потолок, холодный свет. Посредине — стол. На столе — тело, накрытое простынёй.
Омер замер. Ноги не слушались.
— Подойдите, — мягко сказал инспектор. — Когда будете готовы.
Омер сделал шаг. Потом второй. Третий. Каждый давался с трудом, будто он шёл по вязкому песку.
Он стоял у стола и смотрел. Из-под простыни виднелись волосы — каштановые, длинные, спутанные. Прямо как у неё. Рука свисала с края стола — бледная, с красным маникюром. Лак не облез, не потрескался. Омер не зацикливался. Голова была занята другим.
— Я готов, — сказал он.
Медсестра, стоявшая в углу, подошла и осторожно откинула простыню.
Омер смотрел на лицо — и не узнавал его.
Оно было чужим. Опухшим, изуродованным, разбитым — неважно. Он бы узнал её в любом состоянии. По линии скул, по форме губ, по тому, как лежат брови. Но это была не она.
Мозг отказывался верить. Отказывался принимать.
— Нет, — прошептал Омер. — Нет. Это не она. Это не Кывылджим.
Инспектор подошёл ближе, посмотрел.
— Вы уверены?
— Абсолютно, — ответил Омер. — Я знаю её тело. Каждый сантиметр. Это не она.
Он убрал руку, и медсестра снова накрыла лицо простынёй.
~~~
Она очнулась от боли. Тяжелой, пульсирующей, разлитой по всей голове. Солнце било в глаза сквозь тонкие занавески, и она зажмурилась, пытаясь уйти от этого света. Голова гудела так, будто внутри работал отбойный молоток.
Где она?
Она открыла глаза и огляделась. Простая комната. Обычный дом — не роскошный, не бедный. Деревянная кровать, ситцевое одеяло. Запах супового набора и старой древесины. Ничего знакомого. Вообще ничего.
Она попыталась сесть — и застонала. Тело ломило, каждое движение отдавалось болью в рёбрах.
— Очнулась, — раздался голос от двери.
Она вздрогнула, вжалась в подушку. На пороге стоял мужчина — высокий, крепкий, с добрыми, но настороженными глазами. Темные волосы с проседью, морщины у глаз. Он не двигался, просто смотрел на неё, будто боялся спугнуть.
— Не подходи, — крикнула она, и голос её сорвался. — Не подходи ко мне!
Мужчина поднял руки в успокаивающем жесте.
— Тихо, тихо, — сказал он мягко. — Я не сделаю тебе плохо. Меня зовут Мурат. Ты у меня дома. Я нашёл тебя.
— Как я здесь оказалась? — голос прозвучал чужим, хриплым. — Кто я? Где я? Что со мной случилось?
Он подошёл, присел на край кровати — на безопасном расстоянии.
— Ты не помнишь? — спросил он.
Она смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле. Ничего. Ни одной вспышки, ни одной зацепки. Имени своего не помнила. Лица не помнила. Прошлого не помнила.
— Я нашёл тебя на набережной, — сказал он. — Ты лежала у камней, без сознания. Документов при тебе не было, ни телефона, ничего. Я привёз тебя сюда, к себе. Ждал, пока очнёшься. Знакомый врач тебя осмотрел, ты везучая если можно так сказать, кроме сильного удара головой и ребрами, и ссадин у тебя ничего нет. Переломов тоже нет.
— Набережная? — она потёрла виски. — Какая набережная?
— Босфор, — ответил Мурат. — Ты лежала недалеко от воды. Волосы мокрые, одежда тоже. Видимо, ты упала в воду.
Она закрыла глаза. Ничего. Пустота. Белый лист.
— Я ничего не помню, — прошептала она. — Абсолютно ничего. Я не знаю, кто я. Откуда. Зачем я там была.
Мурат молчал. Смотрел на неё с жалостью.
— Имя своё не помнишь?
— Нет, — она покачала головой — и замерла от боли. — Ничего.
— Тогда я буду звать тебя Кадэр, — сказал он. — Судьба. Раз ты жива — значит, судьба так распорядилась.
Кадэр. Она повторила про себя — слово, которое должно было стать её именем. Чужое. Несвоё. Но другого не было.
— Хорошо, — кивнула она. — Кадэр.
Мурат улыбнулся.
— Вот и познакомились, Кадэр. А я Мурат. Дом мой — твой дом. Оставайся, пока не вспомнишь. Или пока не решишь, куда идти.
Она смотрела на него — на этого чужого человека, который приютил её, выходил, дал имя. И не знала, благодарить его или бояться. Но выбора не было.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Отдыхай, — ответил Мурат, поднимаясь. — Скоро принесу поесть. И не бойся меня. Я не обижу.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. А она осталась лежать в чужой постели, в чужом доме, с чужим именем и пустой головой. За окном светило солнце, где-то пели птицы, и мир был таким же равнодушным, как вода, которая едва не забрала её жизнь.
Она закрыла глаза. И попыталась вспомнить хоть что-то. Но память молчала. И это молчание было страшнее любой боли.
~~~
Омер вернулся домой, и тишина встретила его у порога. Дом уже почти не пах ею, ни её духами, ни того запаха, который остаётся после женщины — смесь пудры, тепла и чего-то неуловимого.
В саду смеялся Кемаль. Малыш стоял на ножках, держась за руки бабушки, и делал свои первые уверенные шаги. Его маленькие пальчики сжимали руки Сенмез, а ножки уверенно ступали по зелёной траве.
— Давай, давай, мой хороший, — приговаривала Сенмез, и голос её дрожал. — Иди к бабушке.
Кемаль делал шаг, второй, третий, иногда падал. Но не плакал. Смеялся, показывая четыре маленьких зубика, и снова тянул ручки.
Омер смотрел на Кемаля, и вдруг время свернулось в петлю, швырнув его ровно на семь дней назад. В тот день, когда он, вернувшись с места аварии, переступил порог её дома.
Он помнил каждую деталь: как поднялся по лестнице, как замер у двери спальни. В комнате было светло — до боли, до рези в глазах. Но этот свет не грел. Он только подчёркивал пустоту. Кровать застелена, подушки взбиты — будто она встала и ушла на минутку, в магазин или на кухню, и сейчас вернётся, улыбнётся.
Он сел на кровать. Опустил локти на колени, сжал голову руками. Пальцы запутались в волосах, глаза закрылись. Он сидел так минуту, другую, третью — не зная, что делать, куда идти, как жить дальше. Потом поднял голову.
И увидел её.
Коробка. Синяя бархатная коробка — та, в которой она всегда хранила важные для себя вещи. Сейчас она сиротливо стояла на её столике для макияжа. Будто ждала. Будто специально оставлена для него.
Омер встал, подошёл. Взял в руки — бархат был прохладным, гладким. Открыл крышку.
Внутри — порванные фотографии. Их жизнь, которую они разорвали на кусочки, по живому.
Он осторожно достал один обрывок, сложил на гладкой поверхности столика — пазл, который никогда не соберёшь заново.
На фото — она счастливая в белом платье. Их первая свадьба в Париже. Где они стояли вдвоём, и клялись в любви друг другу навечно. Она держит свидетельство о браке — красная книжка, которая тогда казалась им важнее всех сокровищ мира. Она показывает эту книжку ему. А он притягивает её ближе к себе и целует в губы.
Другое фото — они сидят в маленьком кафе на набережной. Их первое совместное селфи. Омер помнил этот вечер до мельчайших деталей — именно тогда семья Унал и Арслан узнали об их отношениях. Она теребила пальцы, а он накрыл ее руки своими, и сказал: «Всё будет хорошо. Мы поступили верно». Селфи получилось случайно — она просто подняла телефон, чтобы взглянуть на себя, а он повернулся и поцеловал её в щёку. На фото она краснеет, как девчонка.
Третье фото — они лежат на диване, смотрят кино. Поздний вечер, за окном темно, в комнате горит только торшер, отбрасывая тёплые блики на их лица. На экране идёт развлекательная программа, которую никто из них не смотрит. Метехан, зашёл без стука, хотел предупредить что уходит — и замер на пороге. А потом тихонько, чтобы не спугнуть, достал телефон и щёлкнул их, пока они не видели. На фото его рука лежит на её плече, её голова — у него на плече. Они выглядят так, будто вместе уже сто лет. Так, будто всегда будут вместе.
Омер перебирал обрывки, складывая как драгоценности, боясь дышать. Каждое фото было разорвано — она рвала их в ярости, в отчаянии, в бессильной злобе. А может, в горе. Он представил её — сидит на этой кровати, комкает фотографии, плачет, а потом резким движением разрывает пополам. И сердце его сжалось до боли.
Одна из фотографий заставила его замереть. Он раньше не видео это фото.
Яхта. Они стоят на верхней палубе, кто-то сфотографировал их со спины. Кывылджим у перил, ветер треплет её волосы у лица, синий костюм облегает её тело, она смотрит на море — туда, где горизонт сливается с водой. А он подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её виску, закрыл глаза. Не отпускал, даже когда люди оглядывались, улыбались. Тогда ему было всё равно, кто смотрит. Она была его. И пусть весь мир знает.
Воспоминание накрыло Омера с головой, как та самая волна, которая едва не забрала её жизнь.
~~~
Он вернулся из офиса раньше обычного. За час до ужина. Солнце только начинало садиться. За день до этого они договорились — вечером они едут на мероприятие на яхту. Он позвонил заранее, сказал коротко: «Я скоро буду. Собирайся». Она ответила: «Уже почти готова».
Когда он зашёл в спальню, она стояла перед высоким напольным зеркалом в одном нижнем белье — кружевном, чёрном, том самом, которое сводило его с ума. В одной руке она держала синий костюм, в другой — черное платье. Не могла выбрать. Её волосы были ещё влажными после душа, на коже блестели капельки воды.
Она не слышала, как он вошёл. Не видела, как он замер на пороге, сглатывая, как взгляд скользнул по её спине, по изгибу талии, по кружеву, которое едва прикрывало.
Он подошел сзади — бесшумно. Обнял, прижал к себе — спиной к груди, бёдрами к его бёдрам. Поцеловал в шею — туда, где бился её пульс. Пульс, который он знал наизусть.
Кывылджим вздрогнула. Испуганно, резко, всем телом. Костюм и платье выпали из рук, мягко шлёпнувшись на пол. Она хотела вырваться, оттолкнуть — но узнала его прикосновение. Его запах. Его руки.
— Омер, — выдохнула она, расслабляясь. — Ты меня напугал.
Он не ответил. Только целовал — шею, плечо, спускаясь ниже, туда, где кружево встречалось с кожей. Руки скользнули с её талии выше, нашли грудь, замерли. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, взволнованно.
— Давай никуда не поедем, — прошептал он, прикусывая мочку уха. — Останемся здесь. Вдвоём.
Она засмеялась — тихо, смущённо, запрокинув голову, чтобы видеть его глаза.
— Нельзя. Асиль ждёт. Это не уважительно.
— Мне плевать на Асиля, и на всех остальных, — он развернул её в своих руках, прижал к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
— А мне нет, — она провела пальцами по его щеке, по губам. — Вечером. Обещаю. Вечером мы будем только вдвоём. Никто не придёт. Никто не позвонит. Только ты и я.
Он посмотрел на неё — на эту женщину, которая умела быть разной: строгой и недоступной на людях, нежной и ранимой — с ним.
~~~
Омер вынырнул из воспоминания, как из глубины. Рука, в которой он держал обрывок фотографии, дрожала. Он аккуратно положил его обратно в коробку.
Перебирая обрывки, он аккуратно складывал их как драгоценности. Когда увидел обрывки записок, тех самых, которые он добавлял к каждому букету, который он дарил. «Я тебя люблю». «Спасибо, что ты есть». «Ты лучшее, что со мной случалось». «Спасибо за сына». Здесь были даже те, которые он писал на салфетках в кафе.
Она хранила их все, с самого первого дня. С каждой ссорой. С каждым примирением. А теперь они лежали в коробке, порванные, рядом с фото.
Омер поднял голову. И увидел чемодан.
Он стоял у стены, прислонённый к плинтусу, рядом с парой обуви, которую она забыла. Собранный. Застёгнутый. Готовый к дороге.
В дверях появилась Севиляй. Поставила на столик поднос с дымящимся чаем и тарелкой печенья.
— Господин Омер, Кемаль беспокойный, но уснул, — сказала она тихо. — Я еще принесла вам чая.
— Что это? — спросил он, не глядя на чай. Кивнул на чемодан.
— Чай, господин Омер...
— Я не про чай, — он повернулся к ней, и в глазах его было что-то страшное. — Что это за чемодан? Куда она собиралась?
Севиляй опустила глаза.
— Сегодня... сегодня госпожа Кывылджим собиралась уезжать, — сказала она еле слышно. — Из этого дома. Насовсем.
Омер не поверил. Не мог поверить. Он подошёл к шкафу. Тому самому, где висели её платья. Где на отдельных вешалках когда-то хранились его рубашки. Рванул дверцу.
Пусто.
Ни одного платья. Ни одной кофты. Ни одного шарфа, который вечно свисал с вешалки, потому что она вечно спешила. Пустые вешалки. Голые металлические прутья.
Он закрыл этот шкаф. Открыл другой — тот, где она хранила обувь, сумки, и всякую женскую мелочь. Пусто.
— Всё собрала, — сказала Севиляй тихо. — Сказала, что не хочет больше здесь оставаться. Собиралась вернуться в старую квартиру.
Омер стоял посреди комнаты, смотрел на пустые шкафы, на собранный чемодан, на синюю коробку с порванными воспоминаниями. И чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Она не просто уходила. Она вычёркивала его из своей жизни. Листок за листком. Фотография за фотографией. Слово за словом. Резала по живому, не оставляя шрамов. Она хотела забыть. Забыть его, их любовь, их боль, их счастье. Сделать так, будто его никогда не существовало.
Она не просто его отпустила. Она его стёрла.
Севиляй вышла, прикрыв за собой дверь. Омер остался один. Подошёл к чемодану, опустился на колени, провёл рукой по гладкой поверхности. Внутри — её вещи.
— Кывылджим, — прошептал он. — Что мы наделали?
Но комната молчала. И солнце всё так же светило в окна, не обращая внимания на чужую боль. Только пылинки танцевали в лучах — безразличные, вечные.
Он встал, взял коробку с порванными фото и записками, аккуратно убрал её в шкаф. Не выбросил. Не смог. Потому что это всё, что у него осталось. Обрывки. Память. И надежда.
Омер подошёл к окну, посмотрел на сына и почувствовал, как что-то разрывается внутри. Ему почти год. Скоро первый день рождения. Самый первый праздник в его маленькой жизни — и он отметит его без мамы. Без её улыбки, без её поцелуев, без её голоса.
Как вам такой финал для четвертого сезона?)