«Точка»
Два дня Кывылджим почти не вставала с кровати. Шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак, и только иногда Сенмез заходила проведать дочь — ставила на тумбочку тарелку с едой, которую та не трогала, поправляла одеяло, молча гладила по голове. И на удивление она не задавала вопросов.
Кывылджим лежала и смотрела в потолок. В голове было пусто — та страшная пустота, когда даже боль уходит, оставляя после себя только вату и безразличие. Она не плакала. Не ела. Не спала. Просто существовала, как тень, как призрак самой себя. Сенмез боялась подходить — не потому, что Кывылджим могла накричать, а потому, что в её глазах не было ничего. Ни злости, ни печали, ни надежды. Пустота.
Лицо её осунулось, под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались. Она не смотрелась в зеркало — не хотела видеть то, во что превратилась.
На второй вечер вернулся Кемаль. Сенмез принесла его в спальню, и осторожно опустила на кровать рядом с Кывылджим. Малыш увидел маму, радостно загукал, потянулся к ней маленькими ручками.
— Мама! — крикнул он. — Мама-мама!
И Кывылджим очнулась.
Она села, прижала сына к груди, вдохнула его запах — молоко, детский крем, дом. По щекам потекли слёзы — первые за эти два дня. Она целовала его в макушку, в щёки, в лоб, шептала что-то бессвязное, трясущимися руками гладила по спинке.
— Мой маленькой, — шептала она. — Ты пришел к маме.
Кемаль смотрел на неё серьёзно, будто понимал, что происходит что-то важное, потом улыбнулся и ткнулся мокрым ртом ей в щёку.
— Мама.
С этого момента Кывылджим начала выбираться из пустоты. Медленно, как сквозь густую смолу. Она встала, приняла душ, надела чистое. Покормила Кемаля, искупала, уложила спать. Все движения были механическими, но они были. Она делала то, что должна была делать — ради сына.
Когда Кемаль уснул, Кывылджим вышла к бассейну. Ночь была тёплой, вода тихо плескалась, отражая звёзды. Она опустилась в кресло, накинув на плечи тонкий кардиган, и взяла чашку чая. Тёплый пар поднимался к лицу, но не согревал.
Она сидела и смотрела на воду. А потом воспоминания накрыли — как лавина, как волна, которая поднимается из ниоткуда и сбивает с ног.
...Четыре месяца. Кемалю было всего четыре месяца. Такой маленький, беспомощный, весь в маму. Кывылджим выехала с ним на набережную — хотелось солнца, воздуха, движения. Она гуляла, наслаждалась тёплым днём, редкими минутами спокойствия.
Но Кемаль начал капризничать. Сначала тихо похныкивал, потом громче, а потом зашёлся в плаче. Кывылджим знала этот плач — он был голоден. А она кормила грудью, и бутылочки с собой не было.
— Сейчас, маленький, сейчас, — засуетилась она. — Сейчас дойдём до машины.
Но Кемаль не унимался. Он извивался в коляске, краснел, заходился в крике. Кывылджим остановилась, взяла его на руки, прижала к себе. Он сразу начал искать грудь, тыкаться носом, хныкать ещё громче.
А коляска осталась стоять. И нужно было как-то катить её одной рукой, держа на другой руке ребёнка. Кывылджим попыталась — вышло неловко, коляска виляла, Кемаль плакал, она сама была на грани истерики.
— Помочь? — раздался голос сбоку.
Она подняла голову. Мужчина — незнакомый, средних лет, в светлой рубашке — смотрел на неё с участием.
— Пожалуйста, — выдохнула Кывылджим. — Если вам не трудно.
Он взялся за ручку коляски и покатил её рядом с ней. Кывылджим прижимала к себе плачущего Кемаля и почти бежала к машине, бормоча слова благодарности.
— Спасибо вам огромное, — сказала она, когда они дошли. — Вы меня очень выручили.
— Не за что, — мужчина улыбнулся, кивнул и ушёл.
Она опустилась с Кемалем на заднее сиденье, дала грудь. Малыш мгновенно успокоился, причмокивая и закрывая глаза. Кывылджим выдохнула, откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза.
Когда Кывылджим рассказала о ситуации в парке, о том как, загулялась и пропустила время кормления, о там как Кемаль кричал и о том как мужчина ей помог. Омер услышал только последнее.
— Что? — он открыл глаза, не понимая. — Какой еще мужчина?
— Омер, это просто прохожий, — устало сказала Кывылджим. — Кемаль плакал, я не могла справиться с коляской, он помог. Всё.
— Помог? — в голосе его зазвенела ревность. — Чужой мужчина катил коляску моего ребёнка. Ты не видишь в этом ничего странного?
— Что странного? — она почувствовала, как внутри закипает злость. — Я не могла одновременно держать ребёнка и катить коляску. Он просто помог.
— Просто помог, — повторил Омер, и в его глазах было что-то тёмное, опасное. — Ты даже не знаешь его имени, но доверила ему коляску с нашим сыном.
— Остановись, — сказала Кывылджим. — Ты говоришь глупости. Кемаль был у меня на руках.
— Я говорю правду, — он шагнул к ней. — Ты слишком доверчива. Слишком...
— Хватит! — она вышла из дома, прикрыв дверь. — Я не хочу сейчас с тобой ссориться.
Она пошла в сторону сада, к бассейну — там, у воды, всегда было спокойнее. Но Омер шёл за ней.
— Кывылджим, стой!
Она ускорила шаг. Он догонял. Уже у самой воды, он схватил её за руку, разворачивая к себе.
— Посмотри на меня, — потребовал он. — Посмотри и скажи, что я не прав.
Она смотрела. И видела — ему больно. Не от того, что случилось. А от того, что он боится. Боится потерять то, что имеет.
— Ты ревнуешь к случайному прохожему? — спросила она тихо. — Ты серьёзно?
— Я ревную тебя, — сказал он. — Ко всем.
Он сделал шаг — и поскользнулся. Мокрая плитка, резкое движение — Омер потерял равновесие, взмахнул руками, пытаясь удержаться, и схватил её за руку. Сильно, дёрнув на себя.
Они упали вместе.
В воду.
Холодная, неожиданная, она сомкнулась над ними на секунду, а потом они вынырнули одновременно, отплёвываясь и смеясь. Не могли остановиться — от нелепости ситуации, от глупой ревности, от этого дурацкого падения.
— Ты в порядке? — спросил Омер, откидывая мокрые волосы с лица.
— Почти. Не считая того, что я мокрая, — ответила Кывылджим, и в голосе её не было злости.
— Я тоже, — он усмехнулся.
Они стояли в воде по пояс, смотрели друг на друга — и не могли перестать смеяться. А потом он шагнул к ней, обнял мокрыми руками, прижал к себе. И поцеловал.
Так, как целуют, когда боятся потерять. Так, как целуют, когда понимают — это навсегда.
А сейчас Кывылджим сидела у бассейна, и чай в чашке давно остыл. Воспоминание растаяло, оставив после себя только вопросы. Главный из них — как они до этого дошли?
Как он смог так быстро заменить её?
Кывылджим поставила чашку, обхватила себя руками и посмотрела на звёзды, отражающиеся в воде бассейна. Таких же холодных, как пустота у неё внутри.
— Как ты мог? — прошептала она в ночь. — Как ты мог?
Когда начало холодать Кывылджим встала с кресла. Ноги затекли, спина болела — она сидела у бассейна дольше, чем думала. Воспоминания всё ещё оставляли после себя тяжёлый, липкий осадок.
Она медленно пошла в дом. Внутри было тихо — Сенмез спала, Кемаль спал, даже Севиляй давно ушла к себе. Только Кывылджим бродила по этому огромному дому, как призрак, не находя себе места.
В ванной она включила воду, но сама не раздевалась. Стояла у раковины, глядя на своё отражение в зеркале. Осунувшееся лицо, круги под глазами, потрескавшиеся губы. Она не узнавала себя.
И тут — снова.
Воспоминание нахлынуло, как волна. Непрошенное, острое, беспощадное.
...Первые дни после выписки Кемаля из больницы. Кывылджим почти не отходила от малыша — кормила, купала, укачивала, боялась дышать, боялась, что с ним что-то случится. Она забывала есть, забывала пить, забывала, что на улице день или ночь. Только он. Только этот крошечный комочек, который нуждался в ней каждую секунду.
Омер был рядом. Всё это время — рядом. Молчаливый, надёжный, твёрдый, как скала. Он приносил ей еду, заставлял пить воду, укладывал спать, когда Кемаль засыпал. Но она всё равно валилась с ног.
Однажды вечером, когда Кемаль наконец уснул крепким сном, Кывылджим вошла в спальню. Ноги гудели, глаза слипались, она едва держалась на ногах. Дверь в ванную была открыта, и она услышала шум воды.
Он стоял у ванны, проверяя температуру. Услышал её шаги, выпрямился, обернулся.
Она прошла в ванну, не говоря ни слова. Встала напротив зеркала, упираясь ладонями в столешницу. Он молча подошел и обнял её сзади за талию — осторожно, боясь сломать. Она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза.
— Я так устала, — прошептала она.
Он поцеловал её в висок.
— Я знаю. Поэтому сейчас ты отдохнёшь.
Он не спросил — он сказал. И она послушалась.
Он помог ей снять кардиган — медленно, не торопясь, раз за разом целуя открывшуюся шею. Потом — кофту, потом джинсы. Она стояла, закрыв глаза, и позволяла ему заботиться о себе — впервые за долгое время. Позволяла быть слабой.
Он опустил её в тёплую воду. Она выдохнула — и напряжение, копившееся днями, начало уходить. Он присел рядом, у изголовья, и запустил руки в её волосы. Пальцы массировали кожу головы — мягко, умело, так, что она чуть не застонала от удовольствия.
— Закрывай глаза, — сказал он. — Думай только о себе. Я здесь.
И она закрыла. И думала. О нём. О том, как хорошо, когда он рядом. Как тепло. Как надёжно.
Кывылджим вынырнула из воспоминания, как из воды — резко, задыхаясь.
Она стояла перед зеркалом в ванной, а её руки судорожно запутались в волосах, рвали их, пытаясь отогнать этот образ, этот голос, эти пальцы, которые так нежно массировали её голову.
— Хватит, — прошептала она. — Хватит.
Но воспоминания не слушались. Они были сильнее. Они врывались в неё, заставляя помнить — каково это. Быть с ним. Быть его.
Она опустилась на край ванны, закрыла лицо руками.
— Как мы до этого дошли? — спросила она у пустоты. — Как?
Ответа не было.
Но вдруг — в тишине, в этом отчаянии, в этой боли — что-то щёлкнуло. Будто внутри сработал механизм, который она считала сломанным навсегда.
Кывылджим подняла голову. Посмотрела на себя в зеркало — заплаканную, растрёпанную, но с горящими глазами.
— Так продолжаться не может, — сказала она вслух. — Хватит. С этим нужно что-то делать.
Она встала. Выключила воду, которая уже готова была перелиться через край ванны. Вытерла руки полотенцем. И вышла из ванной — другим человеком. Не сломленным. Не раздавленным.
Она знала, что нужно сделать. Завтра. С утра.
В её квартире, которую она сдавала, жили квартиранты. Её никогда не посещали мысли освободить это место, но сейчас, после всего, после этой боли, после этого падения, она поняла — время пришло.
Она вернёт себе свою квартиру. Вернёт себе свою жизнь. И пусть Омер делает что хочет — с собой, с новой женщиной, со своим горем. Она больше не будет ждать у закрытой двери.
Она откроет свою. Сама.
Кывылджим легла на кровать, обняла спящего рядом Кемаля, поцеловала в макушку.
— Мы справимся, — прошептала она. — Мы с тобой.
Малыш вздохнул во сне и прижался к ней крепче.
Проснувшись рано утром, Кывылджим долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом тихо посапывал Кемаль, маленькой ручкой вцепившись в её пижаму. За окном только начинало светать, и первые лучи солнца просачивались сквозь щели в шторах, рисуя на стенах золотистые полосы.
Она смотрела на этот свет и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не сразу, не рывком — медленно, будто лёд на реке весной. Сначала появляются трещины, потом они становятся шире, а потом вода прорывается и несёт всё, что мешало ей течь.
Кывылджим сделала глубокий вдох и выдохнула.
Она больше не будет плакать из-за этого человека.
Он сделал свой выбор. Он выбрал другую. Забрал сына и захлопнул дверь перед её носом. Имеет право. Но и она имеет право — жить дальше. Не забиваться в угол, не лежать днями в комнате, не смотреть в одну точку, теряя время. А жить. Ради себя. Ради Кемаля.
Она повернула голову, посмотрела на сына. Он спал на боку, подложив под щёчку кулачок, и был таким красивым, таким беззащитным, таким её.
— Мы справимся, маленький, — прошептала она.
Кемаль во сне улыбнулся, будто соглашаясь.
Кывылджим осторожно выбралась из кровати, стараясь не разбудить его, и направилась в ванную.
Через час она спустилась вниз с Кемалем на руках. Малыш был сытым, чистым и довольным — в свежем комбинезончике, с мокрыми после умывания волосиками, торчащими в разные стороны. Кывылджим, вопреки всему, тоже выглядела так, будто собиралась на светский раут, а не на завтрак в кругу семьи.
Лёгкое платье, волосы уложены в мягкие волны, макияж — почти невидимый, но подчеркивающий глаза и скулы. Она смотрелась в зеркало перед выходом из комнаты и впервые за долгое время увидела там себя — не тень, не призрак, не ту, кто прячется от мира. А ту, кто готова идти дальше.
Сенмез, хлопотавшая с Севиляй на кухне, обернулась на звук шагов и замерла.
— Дочка... — тихо сказала она, и в её голосе было столько всего — и удивление, и радость, и благодарность. — Ты сегодня...
— Красивая? — подсказала Кывылджим, улыбаясь. — Я знаю.
Сенмез не стала ничего добавлять. Лишь поставила на стол свежезаваренный чай. Кывылджим усадила Кемаля в его стульчик, налила ему йогурт, и они позавтракали втроём — две женщины и маленький мужчина. Тихо, мирно, почти счастливо.
Закончив с завтраком, Кывылджим отправила сына с Севиляй на прогулку в сад, а сама подошла к дивану в гостиной, где сидела Сенмез.
— Мама, нам нужно поговорить, — сказала Кывылджим.
Сенмез отложила планшет.
— Я слушаю.
Кывылджим присела на край дивана, рядом с матерью, взяла её за руку.
— Я приняла решение, — начала она. — Мы переезжаем. В квартиру.
Сенмез не удивилась. Она только кивнула, будто ждала этих слов.
— Квартиранты съезжают через пару дней, — продолжила Кывылджим. — Я уже договорилась. Нужно будет перевезти вещи и обустроить детскую.
— Ты уверена? — спросила Сенмез тихо.
— Уверена, — ответила Кывылджим, и в голосе её не было сомнений. — Я не хочу больше здесь оставаться. В этом доме... слишком много всего. Слишком много его.
Она старалась не называть его имени, но Сенмез и без этого все понимала.
— Он сделал свой выбор, мама, — Кывылджим сжала её руку. — Он выбрал не нас. А я выбираю жизнь. Я выбираю Кемаля. И я выбираю быть сильной. Даже если для этого нужно уйти.
Сенмез молчала. Смотрела на дочь — на её поджатые губы, на прямой взгляд, на эту новую, незнакомую решимость. И вдруг улыбнулась.
— Наконец-то, — сказала она.
— Что? — не поняла Кывылджим.
— Я ждала этого дня, дочка. Ждала, когда ты снова станешь собой. Той, кто не боится брать ответственность. Той, кто идёт вперёд, даже когда больно.
Кывылджим хотела что-то сказать, но Сенмез продолжила:
— Я поддержу тебя, чтобы ты не решила, знай я всегда рядом.
— Правда? — Кывылджим посмотрела на неё, будто не веря что Сенмез и правда это сказала.
— Конечно. Мы всё решим. Главное — не сидеть на месте.
Кывылджим порывисто обняла мать, прижалась к её плечу, вдыхая знакомый запах корицы. И в этом объятии было столько благодарности, что слова были не нужны.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты у меня есть.
— Всё будет хорошо, дочка, — ответила Сенмез, гладя её по голове. — Ты увидишь. Всё будет хорошо.
А за окном солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотистым светом. Где-то в саду смеялся Кемаль, и этот смех был громче любых сожалений. Кывылджим отстранилась, вытерла предательскую слезу и улыбнулась.
Квартиранты съехали через три дня. Кывылджим лично проследила, чтобы они ничего не забыли, проверила каждую комнату.
После их ухода, Кывылджим распахнула все окна, впуская свежий воздух. Она заказала полный клининг — приехала бригада, вымыла стены, полы, потолки, почистила сантехнику. К вечеру квартира пахла стерильностью и началом чего-то нового.
Самым важным для Кывылджим была детская. Бывшая спальня Доа— комната, которую она раньше не решалась даже открывать. Слишком больно. Слишком много воспоминаний. Но теперь пришло время отдать её другому ребёнку. Кемалю.
— Доа, — прошептала она. — Я надеюсь, ты не против. Твой брат будет жить здесь. Я буду рассказывать ему о тебе. Он будет знать, что у него была сестра. Самая лучшая сестра.
В комнате было тихо. И почему-то светло.
Суббота наступила неожиданно быстро. По договорённости, Кемаль проводил выходные с отцом, и Кывылджим никогда не нарушала это правило, даже когда ей было больно. Даже когда хотелось оставить сына у себя и никому не отдавать.
Она позвонила Омеру утром.
— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сегодня суббота. Ты забираешь Кемаля?
— Привет, — ответил он, и в его голосе было что-то отстранённое, будто он думал о другом. — Я на байдарках. На Босфоре.
Кывылджим замерла.
— Что?
— Байдарки, — повторил он. — Я прямо сейчас не могу за ним приехать.
У неё перехватило дыхание. Байдарки. На Босфоре. В то время, когда должен быть с сыном.
— Но... это твой день, — сказала она, стараясь не показывать, как её трясёт. — Мы договаривались.
— Кывылджим, если ты сама привезёшь его через час, я с радостью с ним посижу, — перебил он. — Но приехать не могу. Извини.
Она хотела сказать что-то резкое. Что-то колкое. Но не стала. Потому что знала — спорить бесполезно. Только испортит себе настроение, еще больше. Выхода нет, переезд требовал всё её внимание, а с Кемалем это будет куда тяжелее.
— Хорошо, — сказала она холодно. — Я привезу.
— Спасибо. Буду ждать.
Он отключился. Кывылджим ещё секунду смотрела на потухший экран, потом убрала телефон в карман.
— Всё в порядке? — спросила Сенмез, заглядывая в комнату.
— В полном, — ответила Кывылджим. — Скажи Севиляй собрать Кемаля. Мы едем к папе.
Сенмез хотела что-то сказать, но, увидев лицо дочери, промолчала.
Она привезла Кемаля через час. Омер встречал их у подъезда — в спортивных штанах, с влажными волосами, пахнущий речной водой и солнцем. Кемаль, увидев отца, радостно закричал и потянул к нему ручки.
— Папа!
— Привет, маленький, — Омер взял сына на руки, поцеловал в щёку. — Соскучился?
Кывылджим протянула ему сумку с вещами, памперсами и баночкой пюре.
— Здесь всё необходимое, — сказала она сухо. — Я заберу его завтра вечером.
— Хорошо, — Омер кивнул, не глядя на неё.
Она хотела добавить что-то ещё — спросить, чем он будет кормить Кемаля, во сколько укладывать спать, когда будет купать. Но остановила себя. Он взрослый мужчина. Отец. Пусть сам отвечает за своего сына.
— До завтра, — сказала она и повернулась к машине.
— Кывылджим, — окликнул он.
Она обернулась.
— Спасибо, что привезла.
Она молча кивнула, села в машину и уехала. В зеркале заднего вида видела, как Омер машет ей рукой. Малыш тоже махал, улыбаясь, не понимая, что происходит.
Кывылджим отвернулась. Сжала руль. И поехала в сторону квартиры — туда, где её ждали чистота, порядок и самое главное, новая возможно даже счастливая жизнь.
Они сидели в гостиной — Омер, Кемаль и Хиляль. День был тёплым, солнечным. Кемаль наигрался, набегался, накричался и теперь мирно посапывал на диване. Хиляль хлопотала на кухне, что-то нарезала, что-то грела. Омер сидел в кресле, листал ленту новостей, но не видел ни строчки. Мысли были где-то далеко.
В доме было тихо. Уютно. Почти как в семье.
Его это и радовало и раздражало одновременно.
Он не понимал, когда это началось. Хиляль. Они знакомы всего пару дней, ему с ней хорошо, спокойно, она не втянута в вечные семейные проблемы — это давало ему глоток свободы, странного счастья. Но в тоже время, её забота, её улыбки, её попытки создать «домашний очаг» — всё это не про него. Всё это принадлежало кому-то другому. Той, кого он вычеркнул. Той, кого не мог забыть.
Омер потёр переносицу и отставил телефон в сторону. В этот момент он завибрировал — на экране высветился незнакомый номер.
Он взял трубку.
— Алло?
— Господин Унал? — голос в трубке был официальным, спокойным, будто говорили о погоде. — Вас беспокоят из полиции. Инспектор Дениз. Вам известна машина Киа, цвета темный графит, госномер...?
Омер побледнел.
— Это машина моей... это машина Кывылджим. Моей бывшей жены.
— Благодарю, — инспектор помолчал. — Подскажите, в машине есть детское кресло. Мог ли там быть ребёнок?
Омер похолодел.
— Ребёнок со мной, — сказал он, и голос его стал чужим. — Мой сын здесь. Что случилось?
Инспектор снова помолчал. Секунда. Другая. Вечность.
— Полчаса назад машина была извлечена из пролива Босфор, — сказал он. — Тело женщины пока не обнаружено.
Мир рухнул.
Омер не помнил, как вскочил с кресла. Как заорал — дико, страшно, не своими голосом. Как телефон выпал из рук, и инспектор что-то говорил в трубке, но Омер не слышал. В ушах шумела кровь, перед глазами плыло.
— Что? Что случилось? — Хиляль выбежала из кухни, вытирая руки о полотенце.
Омер не ответил. Он стоял посреди комнаты, трясущийся, белый, как мел, и не мог вымолвить ни слова.
Его крик разбудил Кемаля. Малыш вздрогнул, открыл глаза, испуганно огляделся — и закричал. Громко, надрывно, заливаясь слезами, выгибаясь на диване.
Хиляль бросилась к нему, взяла на руки, закачала.
— Тихо, тихо, маленький, — зашептала она. — Всё хорошо, папа просто испугался, всё хорошо...
Но Кемаль не успокаивался. Он плакал всё громче, всё отчаяннее, словно чувствовал то, что не могли сказать взрослые. Словно знал — что-то случилось с мамой.
Омер поднял телефон. Инспектор всё ещё был на линии.
— Я еду, — сказал он, и голос его был мёртвым. — Пришлите геолокацию.
Он сбросил звонок, схватил куртку, ключи. Подошёл к Хиляль, которая всё ещё не могла успокоить Кемаля.
— Мы уезжаем, — сказал он, забирая сына из её рук. Кемаль, оказавшись у отца, затих на секунду, но тут же снова зарыдал, вцепившись в его рубашку.
— Омер, что случилось? — спросила Хиляль, и в её глазах был испуг. — Куда ты?
— В полицию, — сказал он, не глядя на неё. — Кывылджим... с ней что-то случилось.
— Я поеду с тобой, — она потянулась за сумкой.
— Нет, — он остановил её резким жестом. — Вероятно, я поеду в дом бывшей жены. Тебе там делать нечего.
Хиляль замерла с открытым ртом. Хотела что-то сказать — но не сказала. Потому что в его глазах она увидела такое, что спорить было бесполезно. И страшно.
Омер вышел, не попрощавшись.
Чёрная машина рванула с места. Кемаль на заднем сиденье в автокресле плакал, но уже тише — обессиленно, всхлипывая и вздрагивая всем телом. Омер сжимал руль так, что костяшки побелели. В голове билась одна мысль, одна фраза, которую он повторял как заклинание:
— Только не она. Это ошибка. Это не ее машина. Пожалуйста, только не она.
Он ехал по адресу, который прислал инспектор — туда, где полиция вытаскивала из воды её машину. Туда, где, возможно, закончилась её жизнь. И его — тоже.