Сломанная Барби | Broken Barbie

Пальцы сильнее впиваются в ее кожу, когда я начинаю трахать ее. Каждый удар бедер сильнее и жестче, чем предыдущий, и Спенсер принимает всё. На самом деле, ей, блядь, это нравится, хоть и любит делать вид, будто ее тошнит от всего этого.

Каждая наша погоня, которая была до этого, ее заводила не на шутку. Каждый раз она была готова уже в тот момент, как только я появлялся в поле ее зрение.

Хотя думаю, она была готова еще задолго до моего появления.

Ее спина выгибается еще сильнее, а тело подчиняется моей воле.

Я выхожу из нее, что вызывает протестующий стон. Какая она жадная, до боли.

— Что ты...

Хватаю ее и заставляю повернуться лицом ко мне. Мои руки обхватывают ее, и я поднимаю ее на ноги, вынуждая обхватить ногами мою талию. Она прижимается спиной к дереву, и я удерживаю ее, изучая красивое лицо.

— Мне нужно смотреть в твои глаза, которые во время секса становятся темнее, на несколько оттенков, и в них столько страсти и никакой фальши, - бормочу, а затем целую ее, мой член касается чувствительного входа. — А теперь будь хорошей девочкой и больше никаких вопросов.

Ее губы плотно сжимаются, когда я толкаюсь вверх, насаживая ее на себя до упора, так, чтобы наши тела полностью соприкасались.

— О Боже! — вскрикивает она, откидывая голову на кору дерева. — Трахни меня..

Я стону, наклоняясь вперед и целую ее в шею, оставляя засос. Знаю, что она после будет злится из-за этого, но меня не волнует то, что подумают другие, когда увидят мои следы на ее коже.

Она моя.

Всегда была моей.

И этого у меня не отнять.

— В твоей киске так чертовски хорошо, —  бормочу, врываясь в нее, как обезумевшее животное, отчаянно желающее спариться.

До того, как я сделал решительный шаг и трахнул Спенсер, я никогда не испытывал подобного желания и притяжения к кому-то еще. Она сводит меня с ума, лишает рассудка почти всякий раз, когда мы трахаемся, когда просто пересекаемся взглядом.

Когда она просто находится где-то рядом.

Я рычу в ее кожу, член уже набухает, когда ее мышцы сжимаются вокруг меня.

— Трахни меня, Лео, — кричит она так громко, что я почти думаю, будто она пытается сделать так, чтобы наши сокурсники услышали ее развратные стоны и прибежали сюда, на то, чтобы посмотреть данное шоу, которое мы устроили на территории кампуса.

— Правильно, Kätzchen. Кричи для меня. Пусть все здесь узнают, как сильно ты любишь мой член, — рычу, сильно кусая ее за ключицу.

(котенок)

Она вскрикивает, крича одновременно от боли и удовольствия, когда ее мышцы начинают дрожать вокруг моего члена.

— Черт, я кончаю, — говорит она, зрачки практически полностью закатываются назад в блаженном протяжном стоне, а губы приоткрыты.  — Я не могу сдержаться.

— Хорошо, —  хрипло выдыхаю, целуя ее соблазнительные пухлые губы. — Кончай на мой член прямо здесь, под открытым небом, и кричи мое имя, — приказываю я.

Тогда она действительно выкрикивает мое имя, ее соки растекаются по моему члену, когда она сквиртует в первый раз. Ее возбуждение забрызгивает мои брюки, но никому из нас нет до этого дела. Мы оба слишком далеко зашли, и я продолжаю вбиваться в нее еще два раза, прежде чем зарычать ей в шею.

Я выпускаю каждую каплю спермы глубоко в ее киску, понимая, насколько это чертовски глупо, но не в силах заботиться об этом в данный момент. Мне требуется минута, чтобы перестать кончать в неё, а затем я просто остаюсь на месте, уткнувшись лицом в ее шею и тяжело дыша.

Кажется, не имеет значения, сколько раз я говорю себе, что мне нужно прекратить показывать свою жадность к этой девушке. Я уже полностью зависим ей.

Шелест ветра в кронах деревьев и щебет птиц над нами едва слышны из-за нашего затрудненного дыхания. Жар Спенсер проникает сквозь меня, а член остается глубоко внутри. Мое лицо зарывается в ее шею.

Мы должны перестать так чертовски рисковать, занимаясь незащищенным сексом. Это глупо и безрассудно, и ей не нужно быть девушкой, которая забеременеет перед выпуском.

Я почти нежно целует ее горло, но не говорю ни слова, вытаскивая свой член и возвращаю ее на ноги. Спенсер вздрагивает, когда я делаю шаг назад, и нас обдувает холодным воздухом.

Звук ее молнии, на юбке, эхом разносится по деревьям, когда она выпрямляется, натягивая трусики обратно. Каким-то образом она намочила и их, когда кончала, и также оставила заметное пятно на моих брюках.

Благо, цвет нашей формы позволяет скрыть эти «недостатки» былого веселья.

Как только мы приводим себя  в порядок, она смотрю мне в глаза. В них что-то мелькает, но Бог знает что.

Может, мы и провели вместе шесть лет в академии, но она почти ничего не знает о парне, из-за которого теряет самообладание, а так же свое лицо и гордость.

— Как думаешь, нас кто-нибудь слышал? —  спрашивает она, приглаживая руками свои растрепанные, золотистые волосы.

Я качаю головой.

— Маловероятно. Ветер слишком сильный. —  оглядываюсь по сторонам. — К тому же он дует в противоположную сторону от того места, где находится большой сад.

Девушка облегченно выдыхает, благодарная за то, что, несмотря на мое обещание заставить ее кричать, чтобы все услышали, это вряд ли так. Унижение от того, что люди поймут, что она трахалась со мной после всего, что у нее было с Джеймсом, вероятно, убило ее.

Однако, если мы и дальше будем так рисковать, то это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь нас поймает.

Спенсер прикусывает губу, поднимая свою сумочку и перекидывает её на плечо.

— Наверное, нам уже стоит вернутся обратно. — моя бровь приподнимается, она сейчас серьезно?

Одного взгляда только хватит понять то, что мы оба недавно трахались как безумные животные.

— Не думаю, что это хорошая идея, если только ты не готова конечно ко второму раунду, чтобы все окончательно поняли, чем мы занимались здесь?

Она качает головой, ее щеки начинают пылать от этой идеи. И я уверен, что ее киска болит от его грубого траха, и мысль о том, чтобы заняться этим снова, заставляет ее сжать бедра так, чтобы наверняка снять новое нарастающее возбуждение.

— Нет, мы должны вернуться. Но сделаем это по очереди.

Снова этот холод в ее голосе. Казалось, что она уже приняла тот факт, что рядом со мной, можно не вести себя как настоящая стерва, но кажется к Спенсер это никак не относится.

У нее это в чертовом ДНК. 

Шаги ровные, спокойные. Как будто меня это вообще не касается.
Как будто мне всё равно, что она сейчас идёт позади, на расстоянии, которое сама же и выбрала.

****

Дверь захлопывается за мной громче, чем обычно и дом братства встречает меня привычным шумом.

Голоса. Смех. Кто-то орёт из гостиной так, будто это вопрос жизни и смерти, а не очередной тупой спор. Запах кофе, дешёвого парфюма и чего-то жареного, что, скорее всего, уже нельзя есть.

И, конечно, этого достаточно, чтобы на секунду в гостиной стало тише. Не полностью. Но ровно настолько, чтобы несколько голов повернулись в мою сторону.

Отлично.

— О, смотрите, — протягивает Чак, развалившись на диване с бутылкой в руке. — Наш отшельник и философ решил вернуться в общество.

— Я бы не называл это обществом, — добавляет кто-то с кухни и кажется это был Джеймс.

— Философ? — тут же подхватывает Чед, лёжа на полу с ноутбуком на коленях. — Он просто делает вид, что умнее всех.

Я даже не смотрю в их сторону.

— Делать вид — это уже больше, чем вы умеете, — бросаю на ходу. — И я бы не называл это возвращением, — бросаю спокойно. — Я просто зашёл проверить, всё ли ещё так плохо.

— Спойлер: да, — отзывается Чед, не отрываясь от телефона, переписываясь с кем-то увлеченно, но уже ухмыляясь.

Киваю в знак согласия.

— Тогда ничего нового.

Уже почти дохожу до лестницы, когда слышу:

— Ах, совсем забыл, — восклицает Чед, приподнимаясь и поворачиваясь к Чаку. — Как же мне понравился, тот жаркий спор на лекции у профессора Девинсон.

— Литературной? — переспросил его близнец с ухмылкой. — Это где? Там, где книги живут и разговаривают с тобой?

Я усмехаюсь сам себе. Никакого восторга, никакого желания спорить.

В голове снова всплывают моменты с лекции по американской литературе: профессор Хайди Девинсон, бурное обсуждение "Великого Гэтсби", Айрис, которая вечно вставляла свои саркастические замечания, как будто каждый её взгляд был испытанием на терпение, Спенсер, которая слегка дерзко, но изящно подмечала детали, я, который лениво, с почти невнятным сарказмом вставлял свои замечания, и Эшли, которая тихо хмыкала, поддаваясь общей волне дискуссии. 

Был еще Оливер, но мое внимание на него не распространяется.

Парень изначально показался мне странным, хоть и вел себя весьма нормально, по сравнению с Джеймсом, когда того отвергает Скарлетт. Нет, вот тут серьезно, когда Джеймсу отказывают у этого парня полностью слетает крыша и уже остановить его не получится. 

Он как бомба замедленного действия. 

А если сравнивать их двоих, то Оливер огромная проблема на фоне всего того, что происходит сейчас. 

И я даже не преувеличиваю сейчас. Мне не нравится этот парень, точно так же как и все окружение Спенсер. 

Возможно там самая адекватная только Эшли, хотя я и в ней не до конца уверен. И если вы думаете, что это ревность, то глубоко ошибаетесь, я просто не люблю когда кто-то находится рядом с тем, что меня интересует настолько сильно, что вызывает одновременно и отвращение и восторг. 

Оливер, постоянно вертится вокруг Спенсер, постоянно что-то пытается ей показать или же поддакивает ее словам.

Отвратно даже смотреть на это, не то что думать.

— Лично мне кажется, — начал Чед, подмигнув Джеймсу, который, к слову, никогда не ходил на литературу, так как его направление совсем другое, — что наш молчаливый философ просто хотел убедиться, что Спенсер и Айрис устроили лекцию сами.

По правде говоря, он прав. Меня позабавила реакция Спенсер на то, что я позволил себе увлечься бурным обсуждением, хотя я такое редко делаю, и тем, как Айрис пыталась показать свою точку зрения на то, что происходило в книге.

И от части, я с ней был полностью согласен.

Изначально, в моим планы не входило то, чтобы как-то заставить ревновать Спенсер, на глазах у всех. Но то, что было дальше мне понравилось гораздо больше.

Хотя безумный секс у дерева, на территории кампуса – было не самым лучшим решением из тех, которое мне могло прийти в голову, на тот момент.

Но видя то, как моя стервозная маленькая леди, теряет контроль над собой, сбрасывает маску ее обычного авторитета, и появляется та девушка, которая без ума от того, чтобы ее брали прилюдно, хоть и в скрытном месте от чужих глаз, это заводит куда больше.

Черт возьми, надо прекращать думать о том, что было несколько часов назад и какое удовольствие мы оба получили от этого секса.

— Да ладно, — перебивает Чак. — Лео, не будь таким сухим. Расскажи нам про Гэтсби. Что там такого умного, чтобы Спенсер смотрела на тебя так, будто это не учеба, а смертельная игра?

— Или новый объект для личного траха с мозгами? — усмехаясь, заговорил Джеймс, присоединяясь к нам.

Проводя рукой по волосам, я снова вспоминаю беседку и Спенсер. Её взгляд, когда она замолчала на долю секунды — редкость, почти как солнечный блик на водной глади. Редкость, которая цепляет.

На секунду закрываю глаза. Стараюсь прогнать мысли, но они возвращаются, как привычка, как тень. И снова думаю о том разговоре, который мы только что вели в саду, о её холоде и одновременно о той тонкой линии, по которой мы оба ходим.

— Твое остроумие, как всегда на высоте, приятель и нет, после... этой дискуссии. — я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, вспоминая, как Спенсер отвечала Айрис на лекции. Она вела себя так, будто весь класс — её сцена, и каждый вопрос — ловушка.
Чед обменивается взглядом с Чаком.

— Ах, понятно, — говорит Чед. — Вы уже успел потрахаться, после лекции где-то, да? Ну, ясно, почему ты так выглядишь. Пиджак в каких-то местах грязный, так же как и твои брюки, волосы растрепаны. Ты не позволял себе такого беспорядка никогда, Лео.

— И давно ты начал следить за мной? — спокойно произношу это и медленно начинаю подходить к нему, замечая то, как он с каждым моим шагом все менее уверенным становится.

—  Ну... это не слежка, а так, просто наблюдение, — быстрые оправдания не заставили долго ждать.

И вот тут Джеймс, который не ходит на литературу, и до этого просто молча стоял и наблюдал за нами, поднимает бровь, слегка недоумённо и спрашивает:

— Стоп. Литература? Ты серьёзно? Что там вообще происходило, что ты выглядишь так... загадочно и слишком красиво после траха с девушкой? — когда нибудь, я придушу этого парня и мне не будет жалко его родню. 

Возможно только Скарлетт, которая будет немного тосковать по нему, хотя и это продлится наверное несколько дней. Но в отличии от нее, Мэдисон была бы рада такому исходу. 

Она бы даже присоединилась к этому "веселью" прикончить его.

Чед быстро включает драматический режим:

— О, Джеймс, держись, щас будет. Спенсер устроила Айрис такой цирк, профессор Хайди Девинсон в шоке, а Лео... — он кивает на меня — выглядел как кот, который понял, что кто-то пытается его поймать.

Я хмыкаю, встав рядом с Джеймсом и говорю так, чтобы слышал сейчас только он это:

— Ты выглядишь в точности так же как и я сейчас, Джеймс. Словно сам после секса со...Скарлетт, как я полагаю — да, я заметил это сразу, как только увидел его входящего в большую гостиную, но его кажется совсем не смущает, так как Джеймс самодовольно улыбается, давая понять то, что я прав на счет своих наблюдений.

— Не лезь в мою жизнь, приятель — он медленно поворачивает голову в мою сторону, а после шепчет низким голосом, возможно другие бы сразу же ужаснулись от этого тембра и у них бы побежали мурашки по спине, но я не все. И меня таким не напугаешь. — Тебя это не должно касаться.

—  Да, если ты снова ее не принудил к этому, как это было в первый раз. —  дальше я уже не обращаю на него внимания, так как знаю, что сказанные мною слова, задели его за живое. 

И она прекрасно знает что это правда, от которой он теперь не сможет отмыться никогда.  

Парни лишь присвистнули тому, что рассказывали ранее и не более.

— Подробности, — настаивает Джеймс, игнорируя мои слова и обращается ко всем в данной комнате. — Я не интересует литература и это не моя специализация, но если там был спектакль, мне нужно знать все подробности.

— Ладно, — говорит Чед, вставая, — попробую объяснить, пока Лео не начал самоиронию в полный рост. Хотя он уже на грани того, чтобы начать ее или же просто прибить меня за мои наблюдения, по поводу его внешности после «страстного секса» со стервой нашего кампуса. — Короче, Айрис — новая студентка, дерзкая, с сарказмом, который режет слух, но при этом умная и до безумия красивая девушка, с огненно рыжими волосами, — делает реплики, которые заставляют всех смеяться и злиться одновременно. Спенсер реагирует как обычно: пытается держать контроль, но теряется, когда кто-то задевает её прямоту.

— И Лео? — спрашивает Джеймс.

Я откидываюсь на спинку дивана, усмехаясь.

— Я? Я сидел и наслаждался этим спектаклем. Без комментариев. Почти.

— Почти? — Чед насмешливо смотрит на меня. — Да, да, мы видели твое выражение лица.

— Да, да, — добавляет Чак, — кот, который понял, что кто-то пытается его поймать. Браво.

Я качаю головой, подталкивая себя вперед чтобы встать и наконец-то исчезнуть в своей комнате втором этаже..

— Отлично, ребята, — говорю спокойно. — Сюжетная линия ясна: Айрис раздражает, Спенсер не хочет показывать слабину, а я... ну, я всегда выгляжу так, будто мне всё равно.

— Выглядишь... — начинает Чед, но я просто подмигиваю и прохожу мимо них.

И в этом коротком пересечении взглядов между мной, Джеймсом и близнецами, снова всплывает мысль: да, это дом братства, шумный, хаотичный, полный идиотов, но чертовски живой. И в нём я чувствую себя собой... пусть и слегка самоиронично.

Я поднимаюсь на этаж, снова слыша смех и голоса внизу, и понимаю: после всего, что было в саду и на литературе, мне не терпится вернуться туда, где всё началось... только уже совсем другим образом.

Чак что-то орёт Джеймсу — уже не про литературу, а про какой-то матч. Чед смеётся, перебивая его, и я почти уверен, что через минуту они начнут спорить всерьёз. И паралельно к этому спору позже присоединится еще и Сэмюэль.

Классика.

Я захожу в комнату и закрываю дверь.

Тишина, не идеальная — дом всё равно живёт своей жизнью, но здесь уже можно дышать.

Я снимаю пиджак, кидаю его на спинку стула, ослабляю галстук и растегиваю несколько пуговиц на рубашке, и прохожу к окну. Солнце ещё не село, свет ложится на пол длинными полосами, и на секунду всё выглядит слишком спокойно.

Слишком... нормально.

Я опираюсь руками о подоконник и выдыхаю.

И, конечно, думаю о ней.

Логично.

Потому что, судя по всему, мой мозг сегодня решил зациклиться на одном человеке.

— Отлично, — тихо говорю. — Просто прекрасно.

Я провожу рукой по лицу и на секунду закрываю глаза. Перед глазами снова всплывает аудитория.

Я тихо хмыкаю.

— Ты правда думала, что это незаметно?

Конечно, думала. Потому что она привыкла контролировать всё, слова, взгляды, реакции, людей, меня.

Я открываю глаза и смотрю на улицу.

Студенты проходят мимо, кто-то смеётся, кто-то обсуждает пары, кто-то просто идёт, уткнувшись в телефон.

Обычный день.

Только вот внутри — не совсем. Потому что я слишком чётко помню момент, когда она не отступила в беседке.

Когда расстояние между нами почти исчезло. Когда она могла уйти, но не ушла.

— Вот это уже проблема, — тихо говорю.

Потому что дело не в ней. Точнее, не только в ней. Дело в том, что я тоже не отступил и  даже не собирался.

Я отталкиваюсь от подоконника и прохожу к кровати, падая на неё, закидывая руку за голову.

Потолок белый, обычный, скучный. 

В отличие от неё.

Тихо выдыхаю и смотрю в одну точку. 

— Спенсер...

Имя звучит почти как мысль, которую не стоило произносить вслух.

Телефон вибрирует один раз — коротко, почти лениво, но этого достаточно, чтобы вырвать меня из мыслей так резко, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Я не хватаю его сразу. Просто перевожу взгляд на экран, даю себе эти лишние пару секунд, как будто любое уведомление априори не заслуживает моего внимания.

Как будто я всё ещё контролирую, на что реагировать, а на что — нет. Потом всё же беру его, скользящим движением, без спешки, читаю сообщение один раз... и замираю уставившись в экран, как будто там сейчас появится что-то другое.

«Тебе нужно приехать. Сегодня.»

Коротко. Сухо. Без намёка на выбор. Я перечитываю ещё раз, уже медленнее, будто ищу между строк что-то ещё — причину, объяснение, хотя прекрасно знаю, что там ничего не будет. Уголок губ чуть дёргается в усмешке, почти автоматической, привычной.

— Ну конечно, — тихо произношу, опуская телефон.

Потому что, разумеется, именно сегодня. После того, как день уже успел выйти за пределы обычного. Почему бы не добавить туда поездку в место, где из тебя когда-то методично выбивали всё лишнее — эмоции, реакции, слабости. Логично. Почти даже символично.

Напоминание о том, чтобы я помнил кто я на самом деле такой.

Я не сразу двигаюсь. Стою, сжимая телефон чуть сильнее, чем нужно, и чувствую, как внутри поднимается знакомое ощущение — не страх, нет, страх давно ушёл, оставив после себя что-то более холодное и устойчивое. Раздражение.

Старое, выученное, почти привычное. Такое, которое не вспыхивает, а медленно нарастает, как давление перед грозой. Я провожу рукой по волосам, задерживаясь пальцами на затылке, будто пытаюсь физически стряхнуть это состояние.

— Прекрасно, — бормочу себе под нос. — Просто идеальный тайминг.

Я подхожу к окну и опираюсь руками о подоконник, глядя вниз, но не видя ничего из того, что там происходит. Кампус живёт своей жизнью — кто-то идёт с пар, кто-то смеётся, кто-то спорит, но всё это будто отрезано от меня стеклом.

Потому что перед глазами уже другой дом. Не этот. Тот слишком большой, слишком правильный, слишком тихий. Там всегда было тихо — не потому, что никого не было, а потому, что нельзя было шуметь. Нельзя было говорить лишнее. Нельзя было... быть лишним.

Воспоминания приходят не полностью — они никогда не приходят полностью. Только кусками, короткими сценами, которые почему-то врезались глубже остальных. Её голос. Спокойный, ровный, почти безэмоциональный, но от этого только хуже.

— Ненавижу тебя. — который раз она уже это говорит мне?

За сегодняшний день, возможно это уже... седьмой раз? А может и больше. Я сбился со счёта.

Я сижу на холодном полу, прижимая книгу к коленям, словно она может защитить меня от её слов. Но они всё равно находят путь. Всегда находят.

— Я снова сделал что-то не так, ма... Тереза? — язык запинается на запрещённом слове. Оно почти срывается, почти становится настоящим, но я вовремя исправляюсь.

Она говорила:

"Ты не имеешь права так меня называть." Поэтому остаётся только имя. Чужое. Холодное.

— Тереза, она медленно поднимает на меня взгляд, — Твоё существование. Вот что ты сделал.

Слова падают тяжело. Без крика. Без злости. Почти спокойно. От этого становится только хуже.

Я не понимаю, но в то же время до меня начинает доходить наверное смысл ее слов.

Я — ошибка.

Она уже открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но замирает.

Шаги.

Тяжёлые, уверенные, звучат в коридоре. Отец.

Она моментально меняется. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Спина выпрямляется, губы складываются в мягкую улыбку. Ту самую, которой никогда не бывает, когда мы остаёмся вдвоём.

В большую гостиную заходит он. И в этот момент всё становится... нормальным.

Как будто ничего не происходит. Никогда.

Поэтому, большую часть времени я проводил с мамой.

— Как мой любимый сынок тут поживает?

Он улыбается искренне, по-настоящему. Подходит ближе и садится рядом со мной прямо на пол, не заботясь о дорогом костюме.

Я опускаю взгляд на книгу в своих руках "Сад молчаливых мыслей" — странное название. Но мне нравится. Там герой тоже много думает. Почти не говорит.

Наверное, поэтому я её и выбрал.

— Всё хорошо.

Какая это ложь по счёту уже? Я даже не помню, когда в последний раз говорил правду. И кому. Никогда не было "хорошо". Всегда было... по-другому.

Хуже.

Отец смотрит на меня с теплотой, которую я не понимаю. Не знаю, как на неё реагировать.

— Ты снова целый день только читал?

Я киваю.

— Да, это помогает расслабиться немного... и просто узнать что-то новое.

Снова ложь.

Чтение больше не спасает. Буквы иногда расплываются, слова теряют смысл. Я читаю, но не запоминаю. Просто... делаю вид. Потому что если не читать — придётся думать.

А думать больнее.

С прошлого месяца мама... Тереза, начала делать это чаще. Сначала были только слова. Потом — тишина. Холодная, давящая.

А потом появился подвал.

Я не знаю, сколько дней там провёл в первый раз. Там нет окон. Нет света. Нет времени.

Только сырость, от которой холод пробирается под кожу, и тишина, которая начинает звучать громче любых криков.

Сначала она просто оставляла меня там. Без еды. Без воды.

Я думал, это худшее.

Но я ошибался.

Позже она начала приходить, не часто. Но иногда. Дверь открывалась со скрипом, и в этот момент я переставал дышать. Она не говорила много. Почти ничего.

Иногда просто смотрела. Иногда подходила ближе.

А иногда...

Я крепче сжимаю книгу, чувствуя, как пальцы начинают дрожать.

Она делала всё аккуратно. Слишком аккуратно.

Порезы — там, где никто не увидит. Там, куда не дотянется взгляд. Там, где не задают вопросов.

Она всегда знала, как сделать так, чтобы это осталось только между нами. Как будто это... наш секрет.

Я поднимаю взгляд.

Отец всё ещё рядом. Улыбается. Спрашивает что-то.

Я не слышу.

Смотрю на него и думаю только об одном:

Если я скажу...

Он поверит?...или она снова улыбнётся — и скажет, что я просто слишком много читаю?

— Лео? — голос отца становится чуть тише, мягче. — Ты меня слушаешь?

Я моргаю быстро. Слишком быстро. Возвращаюсь обратно. В комнату. В свет. В тепло, которого на самом деле нет.

— Да.

Он слегка хмурится, но не настаивает.

— Я спросил, что ты читаешь.

Я опускаю взгляд на книгу, будто впервые вижу её обложку. Пальцы сильнее сжимают угол страницы.

— «Сад молчаливых мыслей».

— Звучит... — он улыбается, — очень похоже на тебя.

Я тоже пытаюсь улыбнуться, но получается плохо. Слишком непривычно. 

Слишком... ненужно.

— И о чём она?

Открываю рот чтобы сказать что-то, но быстро закрываю. Пытаюсь вспомнить. Слова. Сюжет. Хоть что-нибудь. Но вместо этого в голове всплывает другое.

Темнота. Скрип двери. И шаги.

— Ты ведь понимаешь, за что это? — её голос тогда звучал почти спокойно.

Я сидел на холодном полу, прижав колени к груди. Не чувствовал пальцев ног. Не чувствовал рук.

Только страх.

— Я... я ничего не сделал...

— Именно. — она чуть наклонила голову, как будто я сказал что-то глупое. — Ты существуешь. Этого достаточно.

Дверь за её спиной закрылась с тихим щелчком. Она подошла ближе. Медленно. Не спеша. Как будто у неё было всё время в мире.

Я пытался отползти назад, но не получилось. Стена.

Всегда стена..

— Не двигайся. — её голос стал чуть резче.

Я замер от ее тона. Так всегда происходило, когда она говорила со мной таким тоном.

Она присела передо мной, ее пальцы были холодными. Мама взяла мою руку. Осторожно. Почти... нежно. И от этого стало только хуже.

— Посмотри на себя. — прошептала она. — Каждый день всё больше похож на него.

Я не хотел смотреть.

Но все же пришлось подчиниться ей и посмотреть.

На свои пальцы.

На кожу.

На неё.

— Мне неприятно. — сказала она тихо. — Ты понимаешь это?

Я кивнул, хотя все еще не понимал, почему она меня так не ненавидит и почему просто не может полюбить меня, несмотря ни на что.

Внезапное острое, ледяное лезвие появилось е ее руке словно из ниоткуда.

Тонкий. Острый.

Это был кухонный нож.

Она принесла его с собой сюда.. для того, чтобы окончательно избавиться от меня?

Я даже не сразу понял, что происходит. Только когда почувствовал...

Острое жжение. Сначала слабое. Потом сильнее.

Я дёрнулся, в панике пытаясь отстранится от нее как можно дальше, как только мне позволяло это сделать ситуация.

— Я сказала не двигаться. —  холодный голос снова пронзил пустое помещение подвала.

И рука сильнее сжала моё запястье.

Я закусил губу.

«Не кричать. Нельзя кричать. Она не любит, когда я кричу.»

— Видишь? — она слегка наклонилась ближе, рассматривая тонкую линию на коже. — Так лучше.

Кровь выступала медленно. Я смотрел, как она собирается в маленькие алые капли.

— Это делает тебя... тише и ты уже не так сильно похож на своего отца. — её пальцы провели рядом с порезом, надавливая на рану сильнее. — Спокойнее.

Я не был спокойнее, я просто боялся дышать.

— Если ты будешь хорошим мальчиком, я не буду делать это часто.

Я снова молча кивнул.

— Ты же хочешь быть хорошим?

— Да... — голос получился слишком тихим.

— Тогда не разочаровывай меня.

*****

— Лео?

Я резко втягиваю воздух. Комната снова возвращается.

Свет. Ковер под ногами. Отец рядом.

И... она. Стоит чуть дальше и смотрит. Улыбается.

Я быстро опускаю взгляд.

— Так о чём книга? — повторяет отец, не замечая ничего.

Быстро сглатываю и пытаюсь наконец-т ответить ему.

— Там... — голос дрожит, я кашляю, стараясь скрыть это, — там мальчик, который... много думает.

— И?

— Он... не говорит почти.

— Почему?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Ложь.

Я знал почему он молчал.

— Может, ему просто некому говорить. — отец говорит это легко, почти шутливо.

Я чувствую, как что-то внутри сжимается. 

Некому.... или нельзя?

— Ты можешь рассказывать мне всё, знаешь? — он слегка наклоняется ближе.

Я чувствую его руку на своём плече, тёплую.

— Всё — поднимаю взгляд, на секунду смотрю ему в глаза и в этот момент я почти говорю..., почти.

— Я...

— Лео просто слишком впечатлительный. — её голос звучит мягко, почти смеясь.

Я замираю.

Она подходит ближе. Кладёт руку мне на голову, легко, аккуратно, ласково. Я чувствую, как её пальцы слегка сжимаются.

Предупреждение.

— Он читает слишком много странных книг. — продолжает она. — Иногда даже пугается собственных мыслей.

Отец усмехается.

— В его возрасте это нормально.

Нормально...

Слово звучит неправильно. Слишком чуждо.

— Видишь? — она слегка наклоняется ко мне, шепчет так, чтобы слышал только я. — Всё хорошо.

Я перестаю дышать.

— Да... — тихо говорю я.

Отец улыбается.

— Вот и отлично.

Он встаёт, протягивает мне руку.

— Пойдём, я привёз тебе кое-что из поездки.

Я тогда стоял напротив, слишком маленький, чтобы отвечать так, как хотелось, и уже достаточно взрослый, чтобы понимать — ответ ей не нужен. Ей никогда не были нужны ответы. Ей нужна была реакция. Ошибка. Слабость. Повод.

Я чуть сжимаю челюсть, отворачиваясь от окна и проходя по комнате медленно, контролируя шаги, будто тело само вспоминает, как нужно двигаться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Как будто в этих стенах тоже есть кто-то, кто может услышать. Глупо. Но привычки не уходят так просто.

Ещё один обрывок. Её пальцы на моём запястье. Слишком крепко. Слишком точно, чтобы это можно было назвать случайностью.

«Ты можешь лучше. Или ты просто ленив?»

Я тогда хотел объяснить. Хотел сказать, что не ленив, что старался, что... смешно. Я тихо фыркаю, почти беззвучно, останавливаясь у зеркала и глядя на своё отражение.

— Гениальный план, — говорю себе. — Пытаться что-то доказать человеку, которому не нужны доказательства.

Лицо спокойное. Взгляд ровный. Ни одного лишнего движения. Я наклоняю голову, изучая себя так, будто вижу впервые.

— Видишь? — тихо добавляю. — Она всё-таки чему-то тебя научила.

Пауза.

— Например, отлично притворяться, что тебе всё равно.

Я усмехаюсь. Но в этой усмешке нет лёгкости. Потому что самое неприятное — это то, что это уже не совсем притворство. Частично — правда. Частично — навык, который стал частью меня настолько, что теперь сложно отделить одно от другого.

Телефон снова в руке. Я смотрю на сообщение, палец зависает над экраном. Логичный вариант — проигнорировать. Не ехать. Не отвечать. Не подчиняться. Я тихо выдыхаю, почти усмехаясь собственной наивности.

— Да, конечно.

Как будто я это сделаю. Как будто всё так просто.

Я уже знаю, что поеду. Не потому, что должен. Потому что... не закончил. С ней. С этим домом. С тем, кем я там был.

И вот тут, как назло, в голове всплывает совсем другое лицо. Спенсер. Её взгляд. То, как она пыталась держать дистанцию постоянно, но каждый раз проигрывала в этом и принимала свой проигрыш как что-то ценное в этом мире. То, как всё равно не отступила.

Я коротко усмехаюсь, проводя рукой по лицу.

— Отлично.

Потому что, конечно, именно сейчас. С одной стороны — женщина, которая всю жизнь учила меня не чувствовать. С другой — девушка, рядом с которой это почему-то перестаёт работать. Иронично до абсурда.

Я беру куртку со стула, накидываю её на плечи, делая это быстро, почти автоматически. Как будто если двигаться уверенно, всё действительно будет под контролем. Спойлер: не будет. Я подхожу к двери, но замираю на секунду, глядя на ручку.

— Ладно, — тихо говорю. — Поехали посмотрим, чего она хочет на этот раз.

Пауза. Усмешка.

— И заодно проверим, насколько ты всё ещё умеешь не реагировать на мое присутствие, мама.

Я открываю дверь и выхожу в коридор. Шум дома накрывает сразу — Чак орёт, Чед смеётся, кто-то что-то роняет, и это всё звучит слишком живо, слишком нормально. Я спускаюсь по лестнице, пропуская это через себя как фон, и ловлю себя на неожиданной мысли — мне сейчас даже не хочется уезжать.

Потому что здесь — просто хаос. Шум. Жизнь.

А там — тишина. И память.

Я усмехаюсь, проходя мимо гостиной, не останавливаясь.

— Отличный выбор, Лео.

И выхожу из дома, чувствуя, как холодный воздух касается кожи.

Потому что, видимо, сегодня тот самый день, когда прошлое решило напомнить о себе.

И, судя по всему, делать это оно будет не самым приятным способом.