Неужели я умру?

Долгое время я не мог избавиться от чувства ненависти. Просыпаясь утром, я пытался отпустить, перевернуть страницу пережитого в тот вечер, боролся с призывами отмщения. Невыносимо! Каждую ночь меня посещал один и тот же сон.

В окружении безликой толпы бездыханно истекает кровью месье Деданж, и всем этим довольствуется презрительный взгляд Руста. Он повторяет одну и ту же фразу: «Я превращу Вашу жизнь в существование». Я пытаюсь ударить обидчика, но это получается издевательски слабо и лишь раззадоривает окружающих. Я кричу Лимерцию: «Сделай же хоть что-нибудь! Прошу тебя!» Он молчит, и нет на его лице ни сострадания, ни насмешки — безликая маска. И так каждый день. Что-то шепчет мне о мести. Убеждает меня, что это единственное избавление от разрушения души. Это не мой внутренний голос, наверное, как раз-таки Вестос сдерживает меня от возмездия.

Это превратилось в борьбу с навязчивыми мыслями, беспощадно атакующими сознание. Иногда они настолько завладевали мной, что я, сам того не замечая, терял ощущение реальности. Я молил Всевышнего наслать на меня забвение и больше никогда не вспоминать те самые минуты, которые оставили столь болезненное клеймо на душе. Но чем сильнее я сопротивлялся, тем хуже мне становилось.

Месье Деданж жил теперь у мамы с папой. Каких только усилий стоило папе убедить маэстро согласиться на это предложение. Когда я принёс спрятанный портрет его супруги, Деданж на мгновение забыл о посетившем нас, как он любил говорить, приключении. Он плакал и смеялся, целовал изображение жены и заботливо обращался к ней: «Как я рад тебя видеть! Ну как ты? Я так волновался». Что-то в нём изменилось: он больше проводил времени в одиночестве, но на лице его не было и намёка на уныние. Иногда я как будто слышал его мысли, разделял его тоску по мастерской, воспоминания о жене. По вечерам месье часто беседовал со мной и говорил, что мне необходимо перестать бороться, принять происходящее и помнить, что жизнь справедлива.

— Когда ты борешься, ты не принимаешь изменения, Шаду. Я знаю, как трудно избавиться от истощающего чувства мести, как сложно не судить. Ты должен работать над собой, продолжать вести внутренний диалог. Этому было суждено сбыться, дабы вернуть твой взор к горизонту мудрости. Мы и есть творцы. Любовь, радость, милосердие, так же как и ненависть, гнев, зависть — дети своего творца. Так люби же своих детей!

— Разве возможно полюбить то, что разрушает? Как же избавиться, если не бороться?

— Признать, Шаду! Не прятаться, а сказать себе: «Всё это есть. Я говорю происходящему „Да" и продолжаю жить созидая».

— Месье Деданж, я обещаю Вам, что мы вернём мастерскую!

— И сделаем это все вместе! — раздался позади нас уверенный голос Гелны. — Ведь нам не впервой преодолевать препятствия. Правда, месье Деданж?

Он улыбнулся, опустил голову, а затем, бросив доверчивый взгляд, одобрительно кивнул.

Самая жестокая кара для наших врагов — это видеть нас счастливыми. И я решил просто жить и радоваться, несмотря ни на что. Да, именно это и есть тот самый способ стать счастливым — взять на себя ответственность за это решение, довериться происходящему, признать все трудности и действовать. Не взвешивать за и против, не искать оправданий, не жить, боясь будущего. За эти два года жизнь отсекла всё ненужное и предоставила скульптору неотёсанную глыбу мрамора, из которой предстояло теперь создать шедевр. С ощущением неисчерпаемой благодарности я открыл новый этап своего пути.

Мистер Чегони с радостью согласился обустроить его подвальчик. И на месте некогда ветхого погреба «Палитра чувств» образовалась небольшая, но уютненькая студия искусств. Первые полгода дела шли неважно и вырученных средств с трудом хватало на содержание новой мастерской. Но с каждым днём во мне просыпалось всё больше страсти к любимому делу. Работая без остановки дни, а порой и ночи напролёт, я, уставший, но счастливый, разукрашенный с ног до головы во все цвета радуги, в объятиях Гелны возвращался домой. И только едва солнце касалось моих глаз, как я прямиком летел обратно навстречу нескончаемому творческому потоку.

Изменились и работы месье Деданжа. В них появилась неведомая мне ранее таинственная искра. Маэстро был волшебником, иначе я не мог объяснить соблазнительную силу его картин. Так же, как и не мог объяснить его загадочность. Условием его работы было написание двух произведений в месяц для хегринского приюта, на что я отреагировал безвозмездным согласием. Самоотверженно трудился и мистер Чегони. Порой опилки под его ногами напоминали засасывающие в бездну зыбучие пески. Удивительно то, что этот причудливый старик влюбился в одну из посетительниц — светскую даму, которая владела антикварной лавкой напротив. Спустя несколько дней, посреди работы, его будто бы что-то укололо и, засучив по локоть рукава, с застрявшими опилками во взъерошенной голове, он, будто одержимый, устремился в магазинчик напротив и сделал предложение руки и сердца обескураженной даме на глазах у всех посетителей. Как ни странно, она дала своё согласие! И как позднее выяснилось, они вот уже как двадцать лет были друг в друга влюблены, но боялись быть навязчивыми. Страх протяженностью в двадцать лет. Мистер Чегони так и не смог ответить, что же всё-таки его подтолкнуло на столь отчаянный шаг.

Главную управленческую роль взял на себя папа. Всё, что касалось юридических и экономических аспектов, возлагалось на его плечи. И, признаюсь, справлялся он с этим блестяще. Мама освоила навыки флористики и декорирования помещений и нашла себе активное применение в организации свадебных торжеств и праздников. На эту идею её натолкнул мистер Чегони, предложив потренироваться на его свадебном мероприятии. Он своими руками выпилил арку, которую доверил в заботливые женские руки, ведь только они способны так изящно украсить простые вещи. Спустя пару месяцев Найта с трудом справлялась с расписанными на год вперёд заказами. Гелна занималась написанием книг, создав широкий круг единомышленников. Она выбиралась в парк и подслушивала истории людей, которые впоследствии становились героями её романов.

В один прекрасный день произведения Гелны неожиданно для неё самой оказались на полках местных книжных магазинов. Её стали приглашать на семинары, лекции, благотворительные мероприятия. О Гелне писали газеты: «Первый автор, который пишет о людях, зная людей».

Мы продолжали творить, и с каждым произведением количество поклонников росло. Бывали даже случаи, когда нам анонимно присылали благодарность с чеками на различные суммы денег. Подвальчик становился всё краше и больше, пока в один день не стал частью выкупленного целиком, здания. Нам удалось привлечь пару уличных художников для совместной работы. И спустя ещё год удалось накопить достаточно средств и организовать первую выставку — аукцион. Успех был ошеломительный. Нас засыпали предложениями. Газетчики восхваляли возрождение творчества в Школе искусства имени Ромаля. Да, именно так мы все вместе решили назвать наше общее создание.

Во всей этой совместной суете, в преодолении единого пути я находил наслаждение и безмерную радость. Наш дом с каждым днём всё больше окутывала гармония. Очередные приключения объединяли нас и открывали новые страницы жизни, влюбляя в каждую строчку новой главы. Я женился на Гелне, и через должное время у нас родился сын, которого мы назвали в честь дедушки — Бродо-младший. Наша семья стала больше и в разы счастливее. Во мне проснулось новое чувство необъяснимой привязанности и ответственности, которую можно познать, когда ты становишься папой. Удивительно, что то же самое мне сказал отец, который открыл новые эмоции, став дедушкой. Появление ребёнка — это встреча с ангелом, которого ты оберегаешь до того момента, когда он станет хранителем для своих детей. Воспоминания из детства, которыми я так дорожил, вернулись в настоящее: семейные пикники, поездки на озеро, беседы обо всём. Я дал себе обещание, что мой сын будет самым счастливым в мире человеком. Я надеюсь, мне разрешат наблюдать украдкой с небес за его жизнью, а может, даже стать его Вестосом. С каждым днём, оглядываясь на произошедшее, я искренне благодарил за каждую линию событий и в один день пришёл к ясной мысли, что совсем забыл о Лимерции, мистере Русте, тюрьме, Мортем, больничной кушетке. Как будто всего этого никогда не существовало. И только спустя два года до меня дошла весть о внезапной смерти мистера Руста от сердечного приступа. Случившийся накануне его смерти необъяснимый пожар унёс с собой безвозвратно сотни картин. Что касается Лимерция, то это осталось за мантией неизвестности. Ходили разные слухи: будто бы он и устроил тот самый поджог. Другие говорили, что он отравил мистера Руста с целью присвоить его деньги и на следующий день необъяснимым образом пропал без вести. Третьи утверждали, что теперь Лимерций бродяжничает, застряв в хмельном слое мира. Предсказуемые, пусть и покрытые тайной пути к жажде власти. В тот момент мной овладела печаль, ведь несмотря ни на что, я продолжал любить своего друга. Удивляясь самому себе, я осознал, что о Лимерции сохранились только хорошие воспоминания. Как жаль, что мы бессильны изменить людей, заставить их опомниться. Быть может, мы ещё встретимся, мой друг.

Мысль о том, чтобы выкупить библиотеку не покидала меня. Но средств на покупку и восстановление этого здания катастрофически не хватало. Большая доля библиотеки принадлежала партнёрам мистера Руста, и после его смерти обессиленная постройка полноправно перешла в их владения. Месье Деданж с болью смотрел на удручающие последствия пожара. Дом был окрашен в обугленный красно-золотистый цвет. Перекошенные стены будто пытались вырваться и убежать во время поджога. Стеклянная крыша закоптилась и теперь превращала лучи солнца в мрачные тени, создавая жуткое ощущение небытия. Боль этого здания пропитывала округу, придавая мрачность и скорбь улицам. После продолжительного молчания месье Деданж спросил у меня:

— Шаду, ты слышал миф о птице Феникс?

— Да, в детстве дедушка рассказывал мне о ней, но я плохо помню...

— Предвидя смерть, Феникс сжигает себя в собственном гнезде и появляется снова из пепла...

— Символ возрождения и триумфа вечной жизни...

Мы оба улыбнулись, и в наших глазах сверкнула единая надежда, понятная без слов. Мы вернёмся сюда, обязательно вернёмся.

И вот однажды, сам того не ожидая, я получил письмо от некоторого господина, который владел судостроительной компанией в далёкой северной стране. Его звали мистер Чоду. Мне довелось с ним познакомиться на одной из выставок. Он выражал сильное желание приобрести мою первую картину с изображением отца и сына. Тогда я отказал ему, объясняя, что для меня это больше, чем произведение, — это отражение моей души и память об одном очень близком человеке. Чоду был явно огорчён, но в то же время впечатлён моими словами. В письме аккуратным почерком было написано:

«Уважаемый мистер Шаду!

Прошу простить меня за моё невыносимое упрямство. Я признаюсь Вам, что никогда не был поклонником картин, да и искусства в целом до недавнего времени. Долгие годы я был одинокой копилкой для денег! Я продолжал бесцельно накапливать нескончаемое состояние, видя лишь в этом смысл. Мне тяжело это объяснить и, возможно, вы решите, что я сумасшедший, но вы как будто нарисовали отрезок моей жизни. В детстве мы часто гуляли с отцом вдоль берега океана, провожая корабли в неизведанные дали. Кидали камешки в пенные волны и передразнивали неуклюжих чаек. Мама ждала нас дома, приготовив яблочный пирог и заварив брусничный чай. Затем мы собирались у старого, почерневшего камина, и я, разинув рот, слушал байки родителей, до тех пор пока не засыпал на коленях у папы, испытывая глубокое чувство любви. Тогда наша семья была очень бедной, но, пожалуй, самой счастливой. И это единственные воспоминания о моих родителях, потому что я стал сиротой. На старости лет моё существование наполнилось смыслом, я усыновил мальчика — такого же, как и я, сироту, и хочу подарить ему Ваш шедевр, который станет символом крепкой семейной любви!

Если у меня есть хотя бы крошечный шанс приобрести эту картину, то прошу Вас подписать её и указать, кому она посвящена, и я клянусь Вам, что буду беречь её как самое святое создание в этом мире»

Я потерял дар речи после прочтения письма. Затем ещё много раз перечитал содержимое. Не мог до конца поверить своим глазам, снова и снова щипая себя за щёку. Картина была реальным отражением жизни этого человека. Я уловил этот чувственный фрагмент, хранившийся во вселенской ленте воспоминаний. Внутри всё трепетало от бесконечной искренности и чувственности этих строк. Вспомнил о Ромале и, не раздумывая, подписал работу, как некий «Ш». На оборотной стороне полотна я запечатлел следующие строки: «Этот крик души я посвящаю Великому „Р", который стал для меня символом надежды в океане неизвестности». Прощаясь с картиной, как с живым человеком, я с грустью отдал её в руки почтового отделения.

Через месяц я получил очередное письмо от того же самого адресата. В нём излагалась бесконечная благодарность за такой щедрый подарок. К письму прилагался чек с суммой, которую мне было даже тяжело представить. Внизу было написано: «На возвращение утраченных надежд!»

Эту щедрость не иначе как чудо я назвать не мог. Когда я поведал эту историю близким, то запечатлел продолжительную безмолвную картину с открытыми ртами и широкими глазами. Мистер Чегони до последнего момента думал, что я его разыгрываю. В первую очередь мы вернули мастерскую во владения месье Деданжа, сделав её главным корпусом Школы искусств имени Ромаля. Квартал, где была расположена бывшая библиотека, нарекли «Возрождение», установив фонтан с символом феникса. Теперь вместо бродяг, заселявших подворотни, здесь можно было увидеть, плескающихся под струями фонтанов детей, новоиспечённых учеников школы, рисующих городские этюды, выступления живых музыкантов, влюблённые парочки, наслаждающиеся поцелуями. Со всех концов страны мы приглашали талантливых энтузиастов. Днями и ночами они трудились над восстановлением каждого уголка, окрашивая всё вокруг в краски радости. Затем к нам присоединились жители Хегри, казавшиеся мне теперь добродетелями. Шаг за шагом мы вернули этим улицам величественный вид, и этот район стал по праву носить титул «Достояние Хегри». Часть средств мы пожертвовали на реконструкцию городского приюта. Многих детей пригласили к себе на обучение. Впоследствии мы были поражены яркостью их талантов. Денег оставалось более чем достаточно, и мы единогласно решили открыть несколько бесплатных школ по всей стране. Вместе со мной менялся мир. Я полюбил жизнь, открыв нараспашку ей своё сердце. Оставшиеся годы были самыми ценными. Каждый день я проживал как последний: страстно любил, громко смеялся, не стеснялся людей, уверенно рисковал, плакал, провожая солнце, говорил синхронно с Вестосом. Я кружился в объятиях жизни, чувствовал на губах её поцелуи. Благодарил. Доверял. Верил. В бурном жизненном потоке я написал сотни новых шедевров, объездил десятки стран, встретил множество замечательных людей. Мне удалось прожить тысячелетие в этом маленьком отрезке времени. Незаметно я приблизился к концу своего второго шанса...

Неужели я умру? Не могу поверить, что я следующий в этой, казалось бы, долгой очереди в местечко под названием «Тот свет»... Вестос, ответь мне, прошу тебя! Скажи мне, что тот день, когда Всевышний обернул время вспять, — лишь плод моего отчаяния, сумасшествия, больного воображения. Мне страшно, Вестос. Эти десять лет стоят вечности небытия. Боже мой, как же невыносимо осознавать безысходность! Этот второй шанс и награда, и кара в одном воплощении. Строгая, но поучительная история заблудившегося странника, получившего дар Богов и наказание в виде знания точного времени встречи с Мортем. Не мне судить людей, но мне их искренне жаль. Ах, если бы только Создатель дал мне силы донести до них эту историю, отвернуть от бездумного марша в пропасть существования, где каждый взращивает в себе старость, скрывается от себе подобных, избегает трудности, не прощает собственных ошибок. Они встречают смерть как избавление...

— Глупо бояться смерти, не научившись жить. Ты помнишь эти слова, Шаду? — Отозвался на мою исповедь мой хранитель. — Каждый человек — вольный художник, рисующий своими мыслями, взглядами, чувствами. На холсте отражается лишь только то, что он выбирает. Но хуже всего, когда он ждёт, что кисти начнут рисовать без помощи его рук. Он смотрит на шедевры, унижая свои произведения, так и не попробовав свои силы. Прячет краски в глубинах души, закрыв их на засов своим неверием. Захлёбываясь чувством вины, он гневит жизнь за то, что она несправедливо обделила его талантом творца — опустошается...

— Боязнь пустоты сильнее, чем страх перед смертью, когда ты теряешь настоящую жизнь. Теперь я всё понял, Вестос. Тяжело покидать то, что по-настоящему любишь...

— Ты всегда будешь с теми, кого полюбил, Шаду. Ты будешь жить в своем искусстве, в каждой линии, созданной кистью в твоих руках. Ты будешь жить в доброте и любви, бескорыстно тобой подаренной. Ты оставишь светлую память, Шаду, и веру в чудотворность жизни. Живи! Живи до последнего вздоха, отведённого тебе. Живи, зная о безвозвратности этого мира!